— У меня есть… — начал я было, намекая на Лану, но она внезапно остановилась и удивлённо посмотрела на меня поверх моего члена, который легонько постучал по её язычку.

— Мы просто потрахались. Успокойся, — её голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. И снова её губы обхватили меня.

На этот раз она сосала уже иначе — не как робкая девчонка, а с сосредоточенным, почти профессиональным усердием. Её глаза, поднятые вверх, не отрывались от моих, словно она читала в них каждую эмоцию, каждый вздох. Она работала языком, губами, иногда слегка посасывала, и от этого чёткого, осознанного действия возбуждение, которое я думал уже исчерпал, снова стало нарастать тугим, горячим узлом внизу живота. Она видела это и удвоила усилия, одной рукой лаская яйца, другой упираясь в моё бедро.

Это было слишком. Второй раз за такой короткий срок моё тело вышло из-под контроля. Спазм прокатился по всему телу.

— И-за… — я успел только хрипло прошептать её имя, пытаясь предупредить.

Но она, увидев моё выражение, лишь чуть приоткрыла рот, позволив первым струям брызнуть ей на язык. Потом инстинктивно отпрянула. Я, уже не сдерживаясь, кончил мощно, заливая её подбородок, щёки и розовые волосы густой, белой жидкостью.

Она замерла, широко раскрыв глаза. Потом медленно выплюнула то, что успела поймать.

— Роберт! Ну зачем? — в её голосе прозвучала неподдельная обида. Она тряхнула головой, и капли упали на её свитер.

— Захотелось, — пожал я плечами, всё ещё переводя дух, наблюдая, как сперма медленно стекает по её розовой прядке на лбу.

— Я теперь по академии так должна пройти? — она с отвращением попыталась стереть с лица липкую влагу тыльной стороной ладони.

— Пройди, — равнодушно бросил я.

Изабелла надула губы, явно обиженная, и стала торопливо собираться. Она подняла с пола колготки, трусики, с отвращением посмотрела на испачканный свитер.

Я следил за ней, и внутри снова зашевелилось что-то тёмное и властное. Только что она была покорной, а теперь дулась, как ребёнок. Это раздражало. Я встал и за несколько шагов настиг её, всё ещё стоящую с одеждой в руках. Грубо схватил за волосы — не сильно, но так, чтобы заставить запрокинуть голову и снова встретиться со мной глазами. В её взгляде мелькнул испуг.

— Ты шлюха, — произнёс я чётко и холодно. — Знай своё место.

Её губы дрогнули. Она не стала отрицать, не стала спорить. Просто повторила, будто заучивая урок:

— Я… я шлюха…

«Да, я всё верно понял, — промелькнуло у меня в голове. — Она видимо такая. Получает удовольствие от такого обращения».

— Будешь приходить, когда я скажу, — продолжил я, ослабляя хватку. — Лифчик оставь здесь. Вон в тыкву засунь.

Она послушно, с опущенными глазами, понесла свой розовый лифчик в угол. Подошла к ближайшей тыкве с зияющим ртом-резьбой и сунула кружевную ткань внутрь. Потом, не глядя на меня, натянула трусики, колготки, свитер. Свитер скрыл её грудь и часть пятен на лице, но розовые волосы, слипшиеся от моей спермы, всё ещё выдавали её. Она потянулась к двери, двигаясь робко, сгорбившись, и вышла, словно сама невинность, только что осквернённая и изгнанная.

Дверь тихо закрылась. Я остался один в наполненной праздничным уютом комнате. Вздохнул, потянулся. Внутри бушевала странная пустота, но вместе с ней — и долгожданное, тягучее облегчение.

— Аж полегчало, — сказал я в тишину, глядя на тыкву, в чьей ухмыляющейся пасти теперь лежал кусочек розового кружева.

Утро началось с тяжёлого, липкого похмелья не от алкоголя, а от вчерашнего дня. Я лежал на кровати, уставившись в потолок, и перематывал в голове события, как разбитую плёнку. День украшений, странное напряжение, Мария со своим вызывающим фото… и потом Изабелла. Всё это сложилось в уродливую, нелепую мозаику.

«Странно всё это, — крутилось в голове. — И, возможно, зря. Совершенно зря».

Ирония ситуации давила на грудь. Я из кожи вон лезу, чтобы противостоять Марии, её давлению, её попыткам втянуть меня в брак по расчёту. Я бунтую против того, чтобы мной торговали, как вещью. А что сделал вчера? Использовал другую девушку. Пользуясь её наивным увлечением или чем-то ещё более глубинным, я выместил на ней всю свою накопленную злость, унижение и фрустрацию. Я вёл себя как последний эгоист, грубый и жестокий.

А если бы Лана узнала? Этот вопрос вонзился в сознание ледяной иглой. После всего, что между нами было, после её боли из-за того поцелуя с Марией… Это поставило бы жирную, окончательную точку. И, пожалуй, заслуженно. Какое я имею право требовать от неё верности и понимания, если сам поступаю так?

«Но, пусть будет так, как должно быть, — с каким-то внутренним, усталым фатализмом подумал я. — Что сделано, то сделано».

Сомнения грызли изнутри. Я не хотел быть таким. Максим из прошлой жизни, да и Роберт в первые дни здесь, вряд ли одобрил бы этот поступок. Но этот мир, эта академия, эти люди — они меняют. Ломают. Или обнажают то, что всегда скрывалось внутри? Может, во мне и правда есть эта тёмная, собственническая жилка, которую так тонко чувствовали твари в Питомнике?

Однако следом за сомнениями, словно пробиваясь сквозь них, поднялась знакомая, чёрная волна решимости. Да, я поступил как мразь. Возможно. Но я устал. Я устал до костей от того, что мной постоянно манипулируют. Мария играет в долгую игру с угрозами войны. Кейси хочет сделать своей пешкой. Даже Лана, в своём болезненном состоянии, невольно дергает за ниточки моей вины и ответственности. Все они тянут меня в свои стороны, разрывая на части. Вчера, с Изабеллой, впервые за долгое время я чувствовал не иллюзию контроля, а его грубую, примитивную реальность. Я был тем, кто решает. Тем, кто берет. И в этом был грязный, отвратительный, но такой желанный катарсис.

Вчерашний день, целиком отданный бессмысленному украшательству, вымотал физически. После того как Изабелла тихо выскользнула из комнаты, я ещё какое-то время сидел, потом встал и допоздна доделывал работу уже в одиночестве, автоматически, пытаясь загнать в угол собственные мысли физическим трудом. Изабеллу я больше не видел. И, если честно, не очень-то и хотел. Ситуация была исчерпана, оставив после себя только странный осадок и липкие пятна на памяти.

Вернувшись в комнату глубокой ночью, я просто плюхнулся на кровать в одежде и провалился в беспокойный, прерывистый сон.

А теперь, лежа утром, я понимал, что отступать некуда. Сомнения — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Нужно двигаться вперёд, по тому пути, который я наметил. И первый, самый сложный шаг на этом пути — поговорить с Сигрид.

Моя сестра. Холодная, надменная, презирающая меня Сигрид. Но она — Дарквуд. Она умна, амбициозна и так же, как и я, заточена в клетке семейных ожиданий и имперской политики. Если я смогу до неё достучаться, если смогу показать ей, что наш дом может быть не просто пешкой, а игроком… Возможно, это будет первая реальная ниточка в той паутине, которую я задумал сплести.

Нужно встретиться с ней. Как можно скорее. Убедить, переиграть, предложить союз. Это будет сложно. Почти невозможно. Но другой дороги нет.

Я с силой потёр лицо ладонями, как бы стирая с него остатки сна и нерешительности. Потом поднялся с кровати. Пора действовать. Пора начинать свою войну, и первый бой мне предстояло дать в собственном семействе.

Я подкараулил её у выхода из аудитории, где только что закончилась лекция по магической дипломатии. Сигрид выходила в окружении пары таких же безупречных, как и она, старшекурсниц. Увидев меня, ожидающего у колонны, она чуть замедлила шаг, её тонкие, тёмные брови поползли вверх в лёгком, почти незаметном удивлении.

— Роберт? Привет. Давно не виделись, — произнесла она, и её голос, как всегда, был ровным, вежливым и совершенно безэмоциональным. Она кивнула подругам, те с холодным любопытством окинули меня взглядом и пошли дальше.