— Что это? — её голос стал тонким и опасным.

Не успел я и рта раскрыть, как она метнулась вперёд, выхватила письмо и отскочила назад, как кошка, завладевшая добычей. Её глаза бегали по строчкам, впитывая каждое слово. Пальцы сжимали бумагу так, что костяшки побелели. Затем её голова резко дернулась в мою сторону.

Её глаза… они не просто расширились. Они стали огромными, двумя изумрудными озёрами, в которых плескались шок, неверие и нарастающая буря.

— Это что⁈

Я, не видя смысла скрывать или смягчать, ответил просто и прямо, глядя ей в глаза:

— Письмо от моей девушки. С которой я встречаюсь.

— Скажи правду! — выкрикнула она, и в её голосе была истеричная нота.

Я остолбенел. В голове пронеслось: Какую ещё, к чёрту, правду? Я только что её и сказал. Что тут может быть непонятного?

— Герцогиня Лана фон Блад — моя девушка, — медленно и чётко повторил я, стараясь вложить в каждое слово неопровержимую уверенность. — Я её люб…

— Замолчи! — прошипела она, и её лицо исказилось гримасой ярости и боли. — Ни слова больше! В тот вечер… я… я подумала, что у нас есть шанс!

Внутренне я вздохнул. Тот разговор в столовой… он и впрямь вышел двусмысленным.

— Я же сказал, что поддержу тебя. Но я не говорил о чувствах и, тем более, что мы будем вместе.

— Так я не правильно поняла⁈ — её голос сорвался на высокую, почти визгливую ноту.

— Да.

Ответ повис в воздухе, короткий и беспощадный, как удар гильотины. Мария замерла на секунду, её грудь тяжело вздымалась. Затем на её лице появилось странное, почти отрешённое выражение. Она медленно подняла письмо, взялась за края и, не сводя с меня взгляда, с тихим, шелестящим звуком разорвала его пополам. Потом ещё и ещё, пока от послания Ланы не осталась лишь горстка клочков.

Я молча смотрел на её действия, не пытаясь остановить. Во мне не было злости, лишь глубокая, леденящая усталость и разочарование.

— Нравится⁈ — её голос дрожал. — Ты сделал тоже самое с моим сердцем! Ой… Оно было тебе так дорого? Уж, извини!

Она с силой бросила горсть бумажных обрывков в мою сторону. Они, словно снег, покружились в воздухе и усеяли одеяло.

Я, превозмогая слабость, чуть приподнялся на локте. Моя рука дрогнула, но я дотянулся и подобрал один из клочков, на котором угадывался обрывок фразы «…люблю тебя…».

— Девушки очень жестоки в этом, — тихо сказал я, глядя не на неё, а на этот клочок бумаги. — Вы, желая ударить по душе, бьёте сразу же, не думая. Это насилие. Равноценно тому, как избить человека. Жаль, что в обществе ещё этого не понимают. — Я наконец поднял на неё взгляд, холодный и спокойный. — Я думал, что Вы, принцесса, будете сдержанной. А не станете вести себя, как обычная девка.

Мария замерла на месте, её спина выпрямилась, а плечи отведены назад с горделивой, почти неестественной резкостью. Она медленно повернулась, и её взгляд был теперь холоден и безразличен, как полированный лёд.

— Вы заблуждаетесь, — её голос звенел, как сталь. — В данном случае Вы — мой будущий муж. Договорённость. Наши семьи заключили контракт. Вы принадлежите мне. И только мне. С момента подписания той бумаги Ваша судьба была предрешена.

— Я не вещь, принцесса, — спокойно, но с железной твердостью сказал я. — Не делайте из меня врага и не создавайте причин Вас ненавидеть. Привыкли, что все будет идти так, как Вам хочется? Со мной так не будет. Прошу, оставьте меня. Мне…

— Я не собиралась тут задерживаться! — отрезала Мария, её губы искривились в холодной, безрадостной улыбке. — Выздоравливайте, бар… будущий граф Дарквуд. Надеюсь, что Ваше самочувствие придет в норму. Ах, да. Забыла сообщить, что в конце октября у нас обручение. Всего хорошего.

Не дав мне и секунды на ответ, она резко развернулась на каблуках, и её отступление по коридору было оглушительным. Каждый удар каблука по каменному полу отдавался в моих висках, словно выстрел — отчётливый, гневный и полный презрения. Дверь в палату захлопнулась с таким грохотом, что задребезжала стеклянная ваза на тумбочке.

Я сидел, уставившись в захлопнувшуюся дверь, и в голове у меня стоял оглушительный гул.

Я в ахуе. Она же… она всегда была такой уверенной, такой сдержанной, холодной аристократкой. А сейчас… это был срыв. Настоящая, бешеная истерика, прикрытая ледяной маской. Что случилось? Что, чёрт побери, происходит со всеми?… Мир сходит с ума, или это я?

Мой взгляд упал на одеяло, усеянное клочками бумаги. Я медленно протянул руку и подобрал один из обрывков, на котором угадывался завиток её почерка.

Это всего лишь письмо. Всего лишь бумага и чернила, — пытался я успокоить себя. Но внутри всё сжималось в тугой, холодный узел. — Но если она пальцем тронет Лану…

Мысль обожгла, как раскалённое железо. Внезапно я с абсолютной, животной ясностью осознал: если Мария или кто-либо из её семьи посмеет причинить вред Лане, я не буду разбираться, кто прав, кто виноват. Я не буду искать справедливости. Я выжгу дотла всю их императорскую семейку, не оставив камня на камне от их многовекового величия. Будто прочитав мои мрачные мысли, на экране коммуникатора, лежавшего рядом на простыне, мягко загорелось уведомление.

Я машинально взял его в руки. Новое сообщение. От Ланы.

Я открыл его. Там не было ни слова. Только фотография. Лана, её алые глаза смотрят прямо в объектив, с её губ срывается озорной, нежный воздушный поцелуй. Она была дома, в своей комнате, и казалась такой беззаботной и живой.

Я сжал коммуникатор так, что треснул корпус, и прижал его к груди, закрыв глаза. Глядя на этот безмятежный образ, на это простое доказательство её любви, я почувствовал, как та ледяная ярость, что копилась внутри, начала медленно отступать, сменяясь новой, ещё более страшной решимостью. Никто не отнимет у меня это. Никто.

Весь оставшийся день моя палата напоминала проходной двор. Не успевали одни посетители скрыться за дверью, как на пороге появлялись следующие.

Первым, отбрасывая на пол широкую тень, возник Громир. Он молча, с суровым видом десантника, водрузил на тумбочку мешок с чем-то хрустящим и ароматным.

— Жрать. Выздоравливай, — буркнул он и, не находя слов, смущенно потыкал меня в плечо кулачищем, словно проверяя прочность. Его визит был краток, но ощутим, как удар тараном.

Следом, почти на пороге столкнувшись с уходящим Громиром, появился Зигги. Он нервно поправил очки и, запинаясь, принялся объяснять новую теорию пространственных завихрений, явно пытаясь отвлечь меня от болезни. Он оставил на стуле стопку книг, «чтобы не скучал», и удалился, несколько раз споткнувшись о собственные ноги.

Потом пришла Катя Волкова. Стояла у двери, прямая и неуместная, с лицом, выражавшим суровую озабоченность.

— Надеюсь, Вы понимаете, как Ваше отсутствие может сорвать учебный процесс, — начала она, но голос дрогнул. Она резко подошла, поправила на мне одеяло с какой-то исступленной точностью и так же резко развернулась к выходу, бросив на прощание: — Не выходите без справки. Это приказ старосты.

Даже члены клуба, Маркус и Лео, заглянули на пять минут, пробормотав что-то невнятное о «ценном кадре» и «несвоевременном выбывании». Алена просунула в дверь лишь руку с коробкой изысканных шоколадных конфет и, алая, как мак, мгновенно исчезла.

И, несмотря на тяжесть на душе после сцены с Марией, мне было чертовски приятно. Приятно чувствовать, что ты не один. Что ты кому-то нужен. Эта простая, неловкая, местами грубоватая забота согревала лучше любого зелья.

Но у всего есть своя цена. Каждый новый визит, каждая попытка поддержать беседу высасывали из меня остатки сил. К вечеру я был похож на выжатый лимон. Голова раскалывалась, жар, который, казалось, начал отступать, вернулся с новой силой, и любое движение давалось с трудом.

Самое странное было в том, что маги-целители существовали. Они приходили, щупали пульс, водили руками, оставляя на коже мурашки от прохладной магии, и разводили руками. Их заклинания, способные срастить кости и выжечь лихорадку за минуту, на мне работали, как вода на камне. Моя хворь, простая простуда, подхваченная под дождем, не желала поддаваться. Она вцепилась в меня с какой-то первобытной, магической упрямостью, будто была чем-то большим, чем просто болезнь тела.