Мы с Громиром переглянулись. В глазах моего друга читалась та же неловкость и недоумение, что и во мне. Влюбиться в свою тюремщицу, которая оказалась ещё и жрицей древнего культа пушистого розового божка… Это было уже слишком даже для этого мира.

— Да-да, — енот продолжал, сменив гнев на презрительное бурчание. — Создала себе мини-мирок в петле времени. И каждый год, в эту ночь, пытается убить да запихнуть туда очередного студента, чтобы усилить свою связь с циклом, а через него — со мной. Или просто потому, что крыша у неё окончательно поехала. Честно? Мне плевать и знать не хочу. Вы, смертные, все поголовно тронутые.

— Значит, в следующем году всё повторится, — мрачно констатировал Громир. В его голосе не было страха, только усталая констатация факта.

— И мы должны будем её остановить, — добавил я, чувствуя тяжесть этой ответственности.

Енот, наконец выбравшись из моей ладони и снова устроившись на плече, посмотрел на нас обоих свысока.

— Вы? — он фыркнул. — Ебать, спасители человечества собрались. Хотя… ты — мой сосуд. Может быть, есть шанс, что ты не облажаешься сразу.

— В смысле, «сосуд»? — насторожился я, ловя его взгляд.

Но енот лишь коварно ухмыльнулся. Его тело снова начало светиться розовым светом, становиться прозрачным.

— А вот это уже вопросы без предоплаты, малыш.

— Подожди! — я потянулся к нему, но было поздно. Он растворился в воздухе, оставив лишь лёгкое розовое свечение, которое втянулось в ладонь моей протянутой руки, словно впиталось кожей.

— Вот же… От ответа не уйдёшь! Всё равно узнаю! — гаркнул я в пустоту, сжимая кулак.

— Роберт! Громир⁈ Братишка!

Голос, хриплый от волнения и неверия, прозвучал прямо за нашими спинами. Мы резко обернулись.

В дальнем конце коридора, под светом одинокого светильника, стоял Зигги. Его очки съехали на кончик носа, а на лице застыла смесь шока, надежды и дикого, неподдельного счастья. Он замер на секунду, как бы проверяя, не мираж ли это. А потом рванул вперёд.

Он влетел в Громира с такой силой, что тот едва не рухнул на пол, схватив его в объятия. Громир ответил и что-то хрустнуло в спине Зигги.

— Ты живой! Ты живой, сукин ты сын! — голос Зигги срывался, в нём слышались и слёзы, и смех, и всё накопленное за недели напряжение. Он бил Громира кулаком по спине, не ослабляя хватки. — Где ты был, чёрт тебя дери⁈

Громир, казалось, только сейчас до конца осознал, что он вернулся по-настоящему. Его суровое лицо расплылось в широкой, немного смущённой, но бесконечно счастливой улыбке.

— Да, — просто сказал Громир, и в этом одном слове было всё: признание, раскаяние, и обещание, что теперь он никуда не денется. А потом, уже тише, добавил, глядя мне в глаза поверх головы Зигги: — Хотя, насчёт Эли… это ещё вопрос.

Зигги резко оторвался от Громира, повернулся ко мне и с силой стукнул себя раскрытой ладонью по лбу.

— Роберт! Чёрт, точно! Тебе срочно нужно на площадь!

— Что такое? — у меня ёкнуло внутри.

— Там Лана и Мария! Дерутся! Настоящая драка!

— Что⁈ — вырвалось у нас с Громиром хором, и мы, забыв обо всём, рванули, оставив Зигги догонять нас.

Мы влетели на площадь. Картина изменилась. Народ ещё гулял по краям, но в центре, у самой сцены, образовалось плотное кольцо зевак. И в центре этого кольца бушевала буря. Девушки уже не дрались — их держали. Несколько парней из команды Аларика и пара преподавателей удерживали Марию, которая рвалась вперёд, её идеальная причёска растрепалась, а на щеке краснела ссадина. Со стороны Ланы ситуация была зеркальной — её с трудом сдерживали Таня и ещё пара девушек верных дому Блад. Лана вырывалась, как дикая кошка, её алые глаза горели чистым, немереным убийством.

— Сучка дранная! Я тебя убью! В живых не оставлю! — кричала Лана, пытаясь вырваться и царапнуть воздух перед собой. — Ты всё испортила!

— Сначала достань, жирная корова! — парировала Мария, и в её голосе, обычно таком холодном, звенела дикая, истеричная злоба. — Он мой! Понимаешь? Мой! Ты — всего лишь временное развлечение!

Они готовы были разорвать друг друга на части. В их взглядах не было ни тени аристократического воспитания — только первобытная, женская ярость, помноженная на политические амбиции и личную боль.

Ко мне подлетела, вернее, почти врезалась, Катя Волкова. Её лицо было бледным от гнева и беспомощности.

— Вот и ты! Наконец-то! Куда делся⁈ — её голос звучал резко и грубо, без обычной ледяной сдержанности. — Иди! Иди же разнимай их! Это же из-за тебя вся эта цирковая клоунада!

— Какого черта они делают? — пробормотал я, глядя на это безумие, но уже догадываясь.

— Тебя сделали наследным принцем, — тихо, но чётко проговорил Зигги, поспевая за нами. Он смотрел на дерущихся девушек с ужасом. — Новость только что громко объявили со сцены, как часть праздничного «сюрприза». Лана… она просто взорвалась. Прямо во время объявления. А Мария… Мария пришла её «успокоить». Вот и «успокоила».

У меня всё внутри сжалось в тугой, болезненный узел. Наследный принц. Эти слова, которые ещё час назад казались абсурдной шуткой, теперь обрушились на меня всей своей ледяной, неумолимой реальностью. И первыми жертвами стали они.

В этот самый момент где-то высоко в башне академии тяжко, медленно, словно набат, начали бить куранты. Раз. Два. Глухой, медный звук раскатывался над площадью, заглушая на секунду крики и шум.

БОМ… БОМ… БОМ…

Они били полночь. Конец Хэллоуина. Конец одной иллюзии и начало новой, куда более страшной реальности. Я стоял, зажатый между вернувшимся с того света другом и двумя девушками, готовыми устроить войну из-за моего нового, нежеланного титула, и слушал, как эти удары отмеряют конец всего, что было хоть отдалённо похоже на мою старую жизнь.