— Не думаю, что мы… — начал я, переводя дыхание и отворачиваясь, чтобы собраться с мыслями.

И в этот момент я увидел её.

В дальнем углу оранжереи, в тени гигантского папоротника, стояла Лана. Она не двигалась. Её алые глаза были широко раскрыты, и в них читался не просто шок, а настоящий, животный ужас. Это был взгляд человека, увидевшего самый страшный кошмар из всех возможных — не монстра, а предательство. Её губы беззвучно дрогнули. Затем, не издав ни звука, она резко развернулась и убежала, её лёгкие шаги быстро затихли в лабиринте растений.

Я сглотнул ком горечи и злости.

— Ну спасибо, — буркнул я в сторону Марии, чувствуя, как всё внутри закипает.

— Это… это поставит точку, — сказала Мария, но в её голосе уже не было уверенности, только виноватая настойчивость. — Отпусти её уже. И…

— Иди на хуй, Мария, — сказал спокойно, без повышения голоса, но с такой ледяной чёткостью, что она физически отпрянула.

— Да как… ты… — она захлебнулась воздухом, её лицо побелело от шока и обиды. — Это… слишком грубо.

Я уже развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, по направлению к тому месту, где исчезла Лана. Но Мария, словно одержимая, снова настигла меня и вцепилась в рукав.

— Я пройду курсы! — выпалила она, и в её голосе звучала отчаянная, абсурдная решимость. — По ублажению! Я научусь! И тебе будет всегда хорошо, я обещаю!

Я остановился и медленно повернулся к ней. Взгляд мой, наверное, был пустым от усталости и презрения.

— Что ты несешь, Маш? — тихо спросил я, выдергивая рукав из её пальцев. — Если хочешь сделать хоть что-то положительное, то лучше пойди и объясни Лане, что тут только что произошло. Всё, что угодно, но объясни. А потом оставь меня в покое. Всё. Давай.

Не дожидаясь ответа, я зашагал прочь, оставив её одну среди благоухающих, холодных орхидей.

Мария осталась стоять у фонтана, сжимая в кулаках складки своего красивого платья. Когда звук моих шагов окончательно затих, она с силой ткнула ногой в каменную плитку.

— Упрямый козёл! — выдохнула она в пустоту, и её голос дрожал от обиды и досады. — Так и знала, что в интернете пишут чушь! «Блеск для соблазнения», «инициатива в романтической обстановке»… Для чего я вообще красилась и наряжалась целый день⁈

Она тяжело вздохнула, её плечи поникли. Всё её королевское величие в этот момент выглядело как детская игра, которая провалилась. С ещё более надутыми щеками и блеском невысохших слёз на ресницах, она развернулась и пошла прочь из оранжереи, потерпев очередное, сокрушительное поражение в войне за сердце того, кто её сердца не хотел.

План развалился почти сразу, когда мы собрались для поиска Громира. Лана молча взяла за руку Таню и потянула её в сторону библиотечного крыла, даже не глядя в мою сторону. Та разделяющая нас стена из ледяного молчания снова воздвиглась, ещё выше и неприступнее. Мы с Зигги переглянулись — что поделаешь — и отправились в противоположном направлении, к спортивному комплексу и дальним лабораторным корпусам.

Поиски превратились в унылый, методичный кошмар. Мы проверили все возможные и невозможные места: заброшенные чердаки над аудиториями, подвалы под кухнями, где пахло квашеной капустой и старым страх, даже запутанную сеть вентиляционных ходов, куда Зигги совал свою голову со светящимся шаром, надеясь увидеть хоть что-то. Ничего. Ни звука, ни намёка, ни обрывка ткани от формы. Академия, обычно такая живая и шумная даже ночью, казалась вымершей и безразличной к нашей потере. Тишина в коридорах была зловещей, и каждый скрип двери или далёкий шаг заставлял нас вздрагивать.

Часы пролетели незаметно, сменившись глубокой, холодной ночью. Мы уже не надеялись, просто механически продолжали, потому что остановиться означало признать поражение. Ноги ныли, глаза слипались. Мы стояли на одном из пустынных мостиков между корпусами, глядя на тёмные окна спящей академии, и Зигги нарушил тягостное молчание, которое длилось уже добрый час.

— Слушай, Роб… У вас с Ланой всё… нормально? — он спросил негромко, не глядя на меня, а уставившись в тёмную бездну двора. — Я видел её сегодня вечером, перед тем как мы собрались. Она… она плакала. Сидела у фонтана у восточного крыла. Просто сидела и плакала. И выглядела… пустой.

Я закрыл глаза, чувствуя, как усталость накатывает новой, тяжёлой волной. Всё внутри сжалось от боли, вины и бессильной ярости — на себя, на Марию, на Евлену, на весь этот безумный мир.

— Честно? — мой голос прозвучал хрипло и устало. — Я сам уже не знаю, Зиг. Совсем не знаю. Что «нормально» и есть ли у нас сейчас хоть что-то общее, кроме этой… забей.

Я облокотился на холодный камень парапета. Где-то в одном из этих тёмных окон, может быть, была она. Или то, что от неё осталось. А мы тут искали одного потерянного друга, сами окончательно потеряв друг друга.

Весь следующий день прошёл в тяжёлой, ватной дымке. Ночная вылазка, закончившаяся ничем и едва не закончившаяся поимкой дежурным патрулём, вытянула последние силы. На занятиях мы с Зигги буквально клевали носами, а профессора бросали на нас неодобрительные взгляды. Магия, обычно отзывавшаяся внутри живым, пусть и слабым, током, сегодня казалась спящим углём — тлёным и безжизненным. Я механически записывал руны, чувствуя, как буквы расплываются перед глазами.

После пар я по инерции побрёл в Питомник, но на пороге меня остановил Мартин. Его обычно добродушное лицо было серьёзным, а глаза беспокойными.

— Сегодня не надо, Роберт, — сказал он тихо, но твёрдо, перекрывая собой дверь. — Не к добру. Все твари… на взводе. Чуют что-то в эфире, чего я не могу уловить. Дёргаются, шипят на пустое пространство, отказываются от еды. Даже медведь забился в самый дальний угол и рычит. Лишнее присутствие, особенно… — он запнулся, тщательно подбирая слова, — особенно чужеродное, может спровоцировать их. Лучше не тревожить.

Он не сказал прямо, что это «чужеродное» — я. Но это висело в воздухе. Я лишь кивнул, слишком уставший, чтобы спорить или интересоваться, как же моё присутствие связано с их состоянием. Да и желания возиться с существами, которые смотрели на меня как на призрак или предзнаменование, не было никакого.

А потом была она. Лана.

Если вчера она была моей безмолвной тенью, цепким хвостиком, то сегодня превратилась в призрака, мастерски избегающего встречи. Она не просто игнорировала меня — она растворялась. Стоило мне появиться в конце коридора, как её силуэт моментально скрывался за поворотом. На лекциях она садилась так, чтобы между нами была минимум дюжина человек. В столовой, когда я с подносом направился к нашему привычному столу, она вскочила, даже не прикоснувшись к еде, бросила на меня один-единственный взгляд — пустой, отстранённый и бесконечно далёкий — и быстро вышла, оставив полную тарелку.

Зигги, видя моё состояние, пытался утешить, похлопывая по плечу:

— Всё наладится, Роб. Дай ей время. Она в шоке, ей нужно переварить…

Его слова звучали фальшиво даже в его собственных ушах. Таня же просто молчала. Сидела, смотрела в окно или на свои руки, и её молчание было красноречивее любых обвинений. В нём читалось понимание, смешанное с осуждением, и холодный вопрос: «И что ты теперь будешь делать?»

И я принял решение. Не сгоряча, не в порыве ярости. Это было холодное, тихое, выстраданное решение, созревшее в бессонную ночь среди пустых коридоров и отравленное сегодняшним ледяным бегством той, которая была мне дорога.

Они думали, что играют в свои игры. Императорская фамилия с её пыльными договорами и угрозами войны. Евлена со своей изощрённой местью. Даже Кейси со своими интригами. Они думали, что я — пешка на их доске, мальчик, которого можно прижать обстоятельствами, разменять или сломать.

Они ошибались.

Если система, призванная защищать, позволяет одним калечить души, а другим — торговать чувствами и судьбами под угрозой кровопролития, то такая система не имеет права существовать. Если стены этой академии, этого мира, видят предательство и называют его политической необходимостью, то эти стены нужно расшатать до основания.