Не дожидаясь ответа, она снова опустилась на колени передо мной. Её руки потянулись к моему поясу. Она расстегнула ширинку и стянула с меня штаны вместе с трусами. Взяв мой уже возбуждённый член в свою прохладную ладонь, она на секунду задержалась, игриво помассировав его основание большим пальцем. Затем она наклонилась, и её губы, мягкие и влажные, сомкнулись вокруг головки. Она с наслаждением, не спеша, принялась его сосать, её язык выписывал мастерские круги по самому чувствительному месту.

И тут…

Дверь в комнату с силой распахнулась. На пороге, запыхавшийся и с лицом, налитым кровью, стоял её отец.

— Мышонок, забыл сказать… — начал он, но его взгляд упал на происходящее. Его глаза вышли из орбит, а челюсть отвисла. Последовала секунда оглушительной тишины, после чего он прохрипел: — Я… я убью его… я его ТОЧНО УБЬЮ!

Лана, с громким, демонстративным чмоком, выпустила мой член из своих губ. Она медленно подняла на отца взгляд, полный наигранного непонимания и лёгкого раздражения.

— Ну, папочка… — протянула она, как будто он отвлёк её от самого обыденного занятия в мире. — Опять что-то случилось?

Рассвет застал меня в гостевой комнате, которая, справедливости ради, была более чем приемлема: тяжёлые гардины, кровать с балдахином и даже собственный камин. Если бы не маленькая деталь — запертая на мощный магический замок дверь — можно было бы счесть это роскошным отпуском.

Ночь прошла под аккомпанемент приглушённых, но яростных воплей герцога, доносившихся из глубины замка. Судя по эху, билась хрустальная посуда и трещала мебель. А я… я просто хотел есть. И ещё у меня слегка ныли яйца — то ли от возбуждения, то ли от последующего адреналина.

Самый сюрреалистичный момент наступил, когда Каин Блад лично явился выпроваживать меня из покоев дочери. Он вщёлкал дверью, влетел внутрь, и, не говоря ни слова, вцепился мне в шиворот. Лана, уже одетая, стояла рядом, поджав губы. Наши взгляды встретились. В её глазах читался такой искренний, дикий восторг от всего этого бардака, что у меня дёрнулась щека. Я увидел, как её лицо исказила судорога сдерживаемого смеха, и моё собственное дыхание перехватило. Мы оба, как два провинившихся школьника, едва не разрыдались от хохота, пока разъярённый герцог, рыча что-то невнятное про «беспутного щенка» и «позор семьи», волок меня по ковровой дорожке, словно непослушного кота, уличённого в краже сметаны.

Последнее, что я успел услышать, прежде чем дверь в мою временную темницу захлопнулась, был его хриплый, полный ярости голос:

— И будь уверен, мальчишка, я напишу твоим родителям! Напишу, как ты совратил мою дочь! И императору напишу! Узнает вся империя о твоём «подвиге»!

Дверь захлопнулась. Я остался один в тишине. И только сейчас, когда адреналин начал отступать, до меня стало доходить, чем это всё может обернуться.

Письмо моим родителям. Сигрид словит инфаркт. Родители… им, в общем-то, всё равно. Но публичный позор? Оскорбление герцога? Они предпочтут сдать меня с потрохами, лишь бы не наживать врага в лице Бладов. Меня ждёт унизительный отчёт перед семьёй и требование «образумиться».

Письмо императору. Вот это уже по-настоящему страшно. Императорская семья, которая уже присматривала меня в женихи для принцессы, узнает, что я не только «опустился» до связи с герцогиней (что уже выбивалось из их планов), но и сделал это столь скандальным, «простонародным» образом. Я из перспективного актива превращаюсь в проблему. В исчадие скандала, порочащего саму идею брака с императорской фамилией. Мне могут «посоветовать» исчезнуть. Или устроить «несчастный случай». Или просто сломать мне карьеру, чтобы другим неповадно было.

Я сел на кровать и провёл рукой по лицу. В воздухе всё ещё витал запах дорогого воска и старого камня. А в горле стоял комок от осознания простой истины: я только что из задорной академической авантюры шагнул прямиком на минное поле большой политики. И похоже, первая мина уже тихо щёлкнула у меня под ногами.

Утро встретило меня ледяным молчанием. Меня провели не в главную столовую, а в небольшой, изысканный будуар, явно предназначенный для приватных завтраков. Стол был сервирован безупречно — одинокий прибор, хрустальный бокал, серебряные подносы с идеально обжаренным мясом, воздушными омлетами и тёплыми круассанами. Но атмосфера была похоронная.

Слуги двигались с подчёркнутой, почти механической точностью. Юная горничная, наливавшая мне в бокал апельсиновый нектар, не поднимала глаз, а её пальцы слегка дрожали. Лакей, подававший блюда, застывал в почтительном поклоне чуть дольше необходимого, словно боясь встретиться со мной взглядом. Воздух был густ от невысказанного знания.

«Они знаю т, — безостановочно крутилось у меня в голове, пока я бесцельно ковырял вилкой в яичнице. — В се до единого. От дворецкого до последнего подмастерья на кухне. Они знают, что герцог вышвырнул меня из комнаты своей дочери с криками о совращении. Они, чёрт побери, наверняка в деталях обсуждают, что именно мы там вытворяли».

Каждый их шепот за дверью казался обсуждением моего падения. Каждый сдержанный взгляд — скрытым презрением или, что хуже, жалостью. Я был не просто незваным гостем. Я был скандалом, ходячей неприятностью, которую приходится обслуживать из вежливости, но которую все мечтают поскорее выпроводить за ворота.

Где-то здесь, в главном зале, завтракала Лана со своим отцом. Я представлял эту картину: натянутая вежливость, тяжёлые взгляды, невысказанные упрёки. И она там одна, отбивается от него за нас обоих.

Я отпил глоток нектара. Он был сладким и свежим, но на языке отдавал горечью позора. Этот завтрак в одиночестве, в окружении молчаливых, осуждающих взглядов, был куда более жёстким наказанием, чем любая отцовская тирада. Это было публичное унижение, тихое и безжалостное. И самое ужасное, что я понимал — это лишь начало. Письма уже пишутся. И моя жизнь в академии, да и вообще в этом мире, вот-вот станет куда сложнее.

После завтрака, выходя из будуара, я краем глаза успел заметить знакомый силуэт с белоснежными волосами в дальнем конце коридора. Но прежде чем я успел что-либо сделать или сказать, передо мной выросла мощная фигура герцога Каина, намеренно заслонив собой дочь. Его лицо было непроницаемой маской.

— За мной, — бросил он мне сухо, без каких-либо обращений, и развернулся, уходя вглубь замка.

Я последовал за ним, чувствуя себя школяром, которого ведут к директору за очередную проделку. И, как ни странно, меня это местами веселило. Абсурдность всей ситуации достигала критической массы. Вчера — древний вампир в склепе, сегодня — разгневанный отец-герцог, ведущий меня на ковёр за то, что я проказничал с его дочкой.

«Интересно, что страшнее, — промелькнула в голове мысль. — Гнев прапрабабки-кровопийцы или вот это вот всё?»

Он провёл меня в свой кабинет. Комната была такой же, какой и должна быть — мрачной, внушительной, заставленной тяжёлой дубовой мебелью и заваленной свитками. Герцог прошёл за свой массивный стол и жестом указал мне на кресло напротив. Я сел, приготовившись к худшему.

— Герцог Каин Блад, приношу свои извинения… — начал я, стараясь вложить в голос максимум искренности, но он резко поднял руку, прерывая меня.

— Извинения твои не будут искренними, — спокойно, почти устало констатировал он. — Я сомневаюсь, что ты хоть на секунду пожалел о случившемся. Уверен, вы с Ланой занимаетесь этим уже не первый раз. — Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы. — Вопрос не в том, что произошло. Вопрос в том, что же мне с тобой теперь делать? Может, устроить публичный скандал? Разрушить твою и без того хрупкую репутацию? Или… что-то похуже?

Он смотрел на меня своими алыми глазами, и в них читалась не слепая ярость, а холодная, расчётливая оценка. Он ждал моего ответа. А в моей голове, как на базаре, толпились обрывки фраз, шутки, оправдания и откровенный бред. «Предложить выплатить выкуп? Слишком меркантильно. Пообещать жениться? Слишком предсказуемо и, чёрт возьми, именно этого он, кажется, и добивается. Начать рассуждать о великой любви? Вызвать у него рвотный рефлекс».