— Ты снова с Жанной? — прозвучал у меня над ухом его сдавленный, яростный шёпот.

Я резко выдернул руку и повернулся к нему.

— Чего? Что за чушь ты несёшь?

— Решил, что ты самый крутой? — его лицо исказила гримаса боли и ненависти. — Решил отобрать у меня всё? Сначала её, так и славу в игре? Может, ещё и капитана захочешь?

Я смотрел на него, и мне стало его почти жаль. Почти.

— Нечего мне у тебя отбирать, Аларик, — тихо сказал я. — Своего дерьма у меня с горой. Разберись со своим.

— Увижу с ней — убью, — прошипел он, но в этой угрозе не было прежней силы, лишь отчаяние загнанного в угол зверя.

— Лучше в себе проблемы поищи, а не в других, — бросил я через плечо, уже отходя.

— Чего сказал⁈ — его рёв оглушил тишину коридора. Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как он замахивается для удара. Его кулак, сжатый до побеления костяшек, дрожал в воздухе. — Велика честь… биться с тобой, — выдохнул он уже тихо, почти шёпотом.

Он не стал выпрямляться. Ссутулившись, как старик, отвернулся и поплелся прочь, постукивая костяшками пальцев по собственной виску, будто пытаясь прогнать навязчивую боль.

Я стоял и смотрел ему вслед. Ни радости, ни торжества не было. Была лишь тяжёлая, гнетущая пустота.

«Исключён из команды? Ну и что. Да и пошло оно всё. И команда, и Аларик, и эта дурацкая гонка за титулами. Есть вещи и поважнее», — подумал я, направляясь дальше, к Громиру. К единственному, кто в этой всей истории пострадал по-настоящему и без всякой своей вины.

Учебный день прошёл в каком-то мутном, полуотстранённом состоянии. Лекции по магической герменевтике и истории империи пролетели как один сплошной гул. Я механически записывал что-то в конспект, но мысли были далеко — у Громира, у Эли в её временной ловушке, у Аларика с его внезапной головной болью и пустыми угрозами.

Лана вернулась в академию ещё утром и прислала короткое сообщение:

«Всё прошло… терпимо. Вечером нужно серьёзно поговорить. Жди.»

От этой фразы стало не по себе. «Серьёзно поговорить» в исполнении Ланы редко сулило что-то хорошее и лёгкое.

В обеденный перерыв, когда я уже направлялся в столовую, надеясь заглушить беспокойство хотя бы едой, в коридоре меня перехватила Кейси. Она стояла, будто ждала, и на её лице играла та самая, слащаво-деловая улыбка, которая всегда предвещала неприятности.

— Доброе утро, — сказала она, хотя было уже давно за полдень.

— Доброе, — буркнул я, не сбавляя шага и намереваясь пройти мимо.

— Сегодня, как и договаривались, вечерняя репетиция в актовом зале, — напомнила она, легко поспевая рядом. — Помнишь? Надеюсь, ты наконец-то выучил текст.

— Будет время — схожу, — бросил я, не глядя на неё.

Она замерла на месте, и я почувствовал, как её удивлённое возмущение бьёт в спину.

— Что значит «будет время»? — её голос зазвенел. — Это обязательная репетиция! Для всего организационного комитета!

Я остановился, медленно обернулся и посмотрел на неё пустым взглядом.

— То и значит. Или что, если не приду — из академии исключите? Или со скамейки запасных тоже выгоните? Кажется, самые страшные козыри вы уже разыграли.

Её лицо покраснело от злости и смущения. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я уже развернулся и зашагал дальше, в направлении спасительного запаха столовой. В спину мне донёсся её сдавленный, яростный шёпот:

— Я… я напишу жалобу директору! На твоё хамство и саботаж! Увидишь!

Я лишь махнул рукой, не оборачиваясь. Угроза, которая ещё пару дней назад могла бы испугать, теперь казалась смешной и ничтожной. На фоне всего, что происходило, жалоба Кейси фон Эклипс была сущей ерундой. Пусть пишет.

Оранжерея Академии Маркатис была тихим, душным от влажного тепла и густых запахов цветущих растений миром. Высокие стеклянные купола пропускали тусклый осенний свет, окрашивая всё в зелено-золотистые тона. Воздух был тяжёл и сладок, а тишину нарушало лишь редкое потрескивание старых балок и тихий плеск где-то в фонтане.

Среди этой буйной зелени, на каменной скамейке у зарослей каких-то темно-бордовых, почти чёрных лиан, ждали меня две девушки.

Лана, как всегда, выглядела вызывающе. На ней было чёрное платье с открытыми плечами, обтягивающее её соблазнительные формы, и высокие сапоги. Её белоснежные волосы, словно зимняя буря, ярко выделялась на фоне зелени.

Рядом с ней, почти растворяясь в светлом пятне скамьи, сидела Малина. Её фигура была действительно детской — плоской, худощавой, без намёков на изгибы. Она была одета в простое, но дорогое платье-футляр цвета слоновой кости, которое ещё больше подчёркивало её хрупкость. Чёрные, как смоль, волосы были идеально гладкими, а большие алые глаза смотрели на меня с тихим, неподвижным любопытством.

— Привет, — сказал я, подходя.

Лана тут же встала, подошла и, без лишних слов, обняла меня за шею, притянула к себе и поцеловала в губы. Её поцелуй был страстным, но каким-то… автоматическим. Как будто она проверяла факт, ставила метку. Я чувствовал на себе пристальный, аналитический взгляд Малины, не отрывавшей от нас глаз.

— Как съездили? — спросил я, когда Лана отпустила меня.

— Более-менее, — она отвела взгляд, поправляя несуществующую морщинку на своём платье. — В эти выходные ты нам понадобишься. Так что в пятницу после занятий поедем ко мне.

— К нам, — мягко, но настойчиво поправила Малина, не вставая со скамейки. На её лице появилась лёгкая, почти невинная улыбка. — Рада снова тебя видеть, Роберт.

— Взаимно, — кивнул я ей. Затем снова перевёл взгляд на Лану. — И? О чём ты хотела поговорить?

— В основном о том, чтобы ты не строил планов на выходные, — сказала Лана, возвращаясь к деловому тону. — Поедешь со мной. И тебе нужно будет выучить базовый этикет старых норм — не тот показной, которому учат здесь, а настоящий, родовой. Съедутся многие родственники. Так что будет… живо и оживлённо.

Последние слова она произнесла с такой мрачной иронией, что у меня по спине пробежали мурашки.

— Хорошо, — просто сказал я. Затем наклонился к её уху и прошептал так, чтобы слышала только она, но с расчётом, что Малина всё равно догадается: — А я хочу тебя. Сейчас.

Лана слегка отстранилась, и в её глазах мелькнуло что-то сложное — раздражение? Усталость?

— Не сегодня, — буркнула она, отводя взгляд. — У нас дела.

Она выпрямилась и взяла за руку Малину, которая легко, как пёрышко, поднялась со скамейки.

— Мы пойдём, — объявила Лана. — Я обещала Малине показать академию получше. Увидимся. Завтра.

Она снова потянулась ко мне, чмокнула в губы быстрым, сухим поцелуем и, не оборачиваясь, пошла прочь, ведя сестру за собой.

Малина, проходя мимо, на секунду задержала на мне свой алый, пронзительный взгляд. И подмигнула. Одно чёткое, осмысленное подмигивание. Затем повернулась и скрылась за поворотом тропинки, догоняя Лану.

Я остался один в пышущей жаром и жизнью оранжерее, но внутри было как-то холодно. Лана вела себя отстранённо, почти холодно. «Но, может, это просто временно, — попытался я успокоить себя. — Ей нужно время с сестрой, ей нужно подготовиться к этому семейному сбору. Ничего страшного». Однако маленькое, тревожное семечко сомнения уже было посеяно. А подмигивание Малины и вовсе не сулило ничего простого.

Неделя пролетела с той странной скоростью, которая присуща только периодам полного эмоционального истощения. Занятия превратились в фоновый шум, рутину, о которой не хотелось ни думать, ни вспоминать. Преподаватели, будто сговорившись, обрушили на нас лавину домашних заданий, проектов и эссе. И, как ни парадоксально, я начал испытывать почти животное облегчение, что меня выгнали из команды. Те бешеные часы, которые раньше уходили на тренировки, теперь можно было потратить на попытки не вылететь из академии по учёбе. Казалось, сама судьба давала мне передышку, пусть и в такой уродливой форме.