— Война, — сказал он как-то. — Война идет в нашу сторону, хотя, помилуй бог, французов мы уже били, и сами были разгромлены. Главное, чтобы к следующей встрече мы пришли умнее, чем в прошлый раз.

И вдруг однажды ночью…

Мы обживались. Все больше тишины входило в наш распорядок, но в ней зрели напряжение и труд. Кутузов пребывал в утренней скуке губернаторской рутины, а я за столом карандашом и циркулем вырисовывал неторопливо новый чертеж, когда…

СТОП! — осадил я себя и едва не подпрыгнул на стуле. Хозяин бросил взгляд единственным глазом, шутливо передернув плечами:

— Что, голубчик, не выходит новый чертеж дивного прибора? Надобно к тебе, братец, приставить парочку наших мозговитых ученых. Слыхал, как Екатерина Дашкова открыла Академию? Вот оттуда и выпишем тебе двух помощников. А то наш милый Иван Ильич в твоих чертежах смыслит не больше моего. Вот отпишу Катерине Ильинишне, пусть во дворце при встрече замолвит словечко кому надобно.

Дело не в этом, подумал я, внезапно озаренный нехорошим предчувствием. СТОП! И еще раз СТОП! — в груди, казалось, заработал мощный холодильник, по спине пробежал озноб. ВНИМАНИЕ! Здесь что-то не так. Довлатов, соберись! — приказал я себе. Какая-то неуловимая тревога пробралась в душу. Что стало не так? Что стало меняться? По сути, с началом применений моих разработок, уже бы, казалось, давно должны произойти изменения в хронологическом потоке истории. Они, вероятно, и происходили, но настолько медленно, что не бросались в глаза. К тому же, я досконально не знал всех моментов с отрезками того или иного периода жизни Кутузова. А она, хронология событий, уже стала ломаться с того самого дня, когда я впервые предложил свою разработку в войска. Какая-то пушка выстрелила с моим угломером не в ту цель, что была зафиксирована в ходе истории. Усовершенствованная мною гаубица разбила не ту часть французов, а мои усиленные мушкеты скосили роту не тех гренадеров Мюрата. Все сломалось в ходе истории, и он, этот ход, повернул в совершенно иное русло. Разумеется, для Кутузова и остальных людей на планете все продолжало идти своим ходом. Каждый житель этого измерения не знал, чем закончится завтрашний день. Но я-то помнил из истории, что даты событий стали постепенно смещаться вперед. Мы чуть раньше вступили в должность губернаторства в Киеве. Чуть раньше, чем полагается в хронологии, прибыли в Вильно, чуть раньше Кутузов принял должность, а где-то там, в Петербурге, раньше на несколько дней Александр подписал какой-то указ. В Таганроге Платов раньше построил оборонительный вал, а Наполеон раньше двинул войска по Европе, чем это полагалось в истории. Мои разработки спровоцировали излом времени. Они начали ломать ход всей эволюции.

Именно это сегодня мне пришло в голову. Об этом стоило задуматься хотя бы ради того, что теперь, в теле Довлатова, я встречу Бородинскую битву раньше положенного срока. А какой виток истории произойдет дальше — об этом я не знал.

— Так чего ты такой озабоченный, братец мой? — оборвал мысли хозяин. Я продолжал сидеть с выпученными глазами, озаренный догадкой. Он редко вмешивался в мои занятия, но каждый вечер просил отчета. Иногда, в часах между чаем и курительной трубкой, он присаживался у стола:

— А это что?

— Механический курвиметр. Для точной прокладки артиллерийских траекторий на местности. Иван Ильич уже выслал один экземпляр в Киев для проб.

— Полезно, — кивал Кутузов, — особенно если Вейротер опять возьмется за карты…

Я усмехался. Мы не забыли Аустерлиц.

В мае на заседание губернаторской канцелярии пожаловал князь Радзивилл. За ним въехала целая свита польской шляхты. Кутузов принимал сухо, но вежливо. После их ухода заметил:

— У этих людей хорошая память. Они не простили Екатерине разделов шляхты. А мы с тобой здесь чужаки, Гриша. Но это даже к лучшему. Чужаку проще наблюдать, а не участвовать.

Вечером подозвал в свой кабинет и указал на папку, которую только что принес Иван Ильич.

— Перехваченные письма. Французы снова проявляются в Варшаве. Слишком часто упоминают инженеров, слишком интересуются «новыми методами огня».

— Думаете, ищут меня?

— Думаю, что ищут того, кто чертит ночами. Не называй пока своего имени нигде. Даже при наших помощниках в канцелярии. Уши, они, голубчик, везде найдутся, особенно если Бонапарт платит золотыми монетами.

По моей просьбе, Иван Ильич нашел нескольких молодых студентов из Виленского университета, смышленых и честолюбивых. Я начал с ними занятия, сперва по математике и геометрии, затем ввел в основы баллистики. Один из них, Игнатий Романович, особенно выделялся своим живым интересом к оптике. Я поручил ему наблюдать за пробными линзами для «ночного стекла».

— Не утомит тебя эта мелкая работа? — спросил я однажды.

— Не утомит. Я верю, что она может спасти десятки жизней.

Слова, казалось бы, простые, но в них звучало больше смысла, чем в речах петербургских чиновников.

В октябре мы получили сообщение о том, что Наполеон усиливает военное присутствие в Вестфалии. Я отметил про себя, что хронология истории снова сместилась чуть вперед. А может, теперь внушил я себе, таких сдвигов будет все больше и больше, накладываясь друг на друга по принципу домино? Досконально-то я ведь не знал весь ход эволюции, а мог лишь опираться на свою, не всегда точную, память. Все, что помнил из учебников своей прошлой жизни, на то и ориентировался.

Кутузов между тем передал листок мне, потом передумал и бросил его в пламя:

— Так. Мы идем к большой развязке. Но не в этом году. А пока строй. Учи других. Чертежи важнее сабель.

Тем временем, губернаторство Кутузова все больше становилось тенью генерального штаба. Официально это были реформы, инспекции, учения, а неофициально выглядело, как закладка будущих оборонных линий. Я нарисовал несколько укреплений вдоль Немана: небольших, скрытых, но логически соединенных. Хозяин одобрил:

— Сделаем, как ты хочешь, братец Григорий. Главное, чтобы до Петербурга не дошло. А если дойдет, то пускай думают, что это я задумал. Мне простят.

Под покровом литовской осени мы строили то, что другие назовут позже «внезапностью русского отпора». А пока была только тишина, дым от труб да скрип карандаша на промасленной бумаге. Но я не забывал о хронологии исторических дат.

Зима опустилась на Вильно так резко, будто ее столкнули с небес. Дороги сковало морозом, стекло на окнах покрылось серебристой коркой, а в комнатах запахло угольным чадом. Мы больше не выходили с Иваном Ильичем без надобности, но работа не утихала. Кутузов знал: время у нас есть, но оно не бесконечно. Наполеон укреплялся. Александр упорствовал в иллюзиях, пребывая в каком-то вакууме.

— Государь молчит, — хмуро сказал Иван Ильич, бросив на стол письмо, возвращенное с припиской от канцлера: «Проекту не дан ход. В настоящем времени не имеет целесообразности.»

Это был наш прибор дальнего ночного наблюдения, иными словами, усовершенствованная модель того, что я еще у Платова испытал на деревянном стенде.

— Не имеет целесообразности… — повторил он. — Конечно. Пока враг в Баварии, а мы греемся в губернаторском кресле.

— Они там, в столице, все еще играют в дипломатию, — подал голос Кутузов, поглаживая руку, в которой побаливали старые шрамы. — А война-то идет уже рядом.

Я не стал медлить. Иван Ильич помог организовать небольшую встречу в казармах под Вильно. Пригласили только избранных: полковника артиллерии Тарновского, капитана инженерных войск Лаврецкого, двух лейтенантов из саперной школы.

Мы развернули прибор в поле, в морозную ясную ночь. Над равниной стоял снег, звезды сверкали, как иглы. На пригорке развернули редут. В приборе, по моему расчету, было видно движение на полверсты вперед. Иван Ильич руководил наводкой.

— Это что за чудо? — воскликнул Лаврецкий, глядя в линзу. — Он… она, эта штуковина и вправду видит? Да тут силуэт лошади разглядеть можно четко!