Эль-Нидо, Калифорния

— Оклахомцы. — Португальский фермер сплюнул на землю, злобно глядя на проезжающие мимо автомобили, гружёные корзинами, бушелями и ящикам. Машины продолжали катить по пыльной дороге в долине Сан-Хоакин, словно обоз оклахомцев. Фермер отошёл, чтобы убедиться, что все его ценности заперты, а однозарядное ружьё 12-го калибра от Sears & Roebuck[1] заряжено.

Когда невысокий фермер вернулся, сарай с инструментами был заперт, а в руках у него было ружьё.

Один из "Фордов" с грохотом остановился у забора, окружающего фермерский дом. Старый фермер оперся на ружьё и стал ждать. С приезжими поговорит его сын. Мальчик говорил по-английски. Фермер тоже говорил по-английски, но не так хорошо, как его сын, достаточно хорошо, чтобы ездить на грузовике "Додж" в Мерсед за продуктами, да и вообще, не похоже, чтобы этот искажённый диалект, на котором говорили оклахомцы, был английским.

Фермер внимательно наблюдал за приезжими, пока его сын подходил к машине. Они искали работу. Они всегда искали работу. С тех пор как пыль улеглась и проклятые земли вернулись в прежнее состояние, все они двинулись на запад, как в каком-нибудь "исходе оклахомцев", пока не исчерпали все сельскохозяйственные угодья и не остановились, чтобы побеспокоить португальцев, которые пришли сюда раньше.

Конечно, они пришли сюда раньше. Как будто ему было дело до того, что эти люди бездомные или голодные. Он родился в хижине на крошечном острове Терсейра и доил коров каждый божий день, пока его руки не превратились в мозолистые бугры, такие сильные, что он мог гнуть трубы. Долина Сан-Хоакин была дырой, пока сюда не пришли его люди, не заселили эти земли голштинской породой и не заставили мексиканцев работать. А теперь появились эти оклахомцы, строят палаточные городки, жалуются, что правительство должно их спасти, и по ночам пробираются на католические фермы, чтобы грабить католиков. Это его по-настоящему бесило.

Его всегда удивляло, как много оклахомцев умещалось в старом "Форде". Он приехал с Терсейры на пароходе, проведя несколько недель в стальной коробке между горячими паровыми трубами. У него было одеяло, одни штаны, шляпа и дырявые ботинки. Он вкалывал до изнеможения в португальском городке на Род-Айленде, по уши увязая в рыбных потрохах, женился на милой португалке, хоть она и была с проклятого острова Сент-Джордж, который все на Терсейре считали задворками Азорских островов, и накопил достаточно денег, подрабатывая на стороне, чтобы приехать сюда, в другой португальский городок, и купить несколько тощих голштинских коров. Пять коров, бык и двадцать лет каторжного труда превратились в сто двадцать коров, пятьдесят акров земли, трактор "Форд", пикап "Додж", хорошую молочную ферму и дом с шестью полноценными комнатами. По португальским меркам, он жил как король.

Так что он не собирался помогать этим оклахомцам. Они даже не католики. Пусть работают, как он. Он наблюдал за тем, как отец-оклахомец разговаривает с сыном, а тот терпеливо в сотый раз объясняет, что работы нет и что им нужно ехать в Лос-Банос или, может быть, в Чоучилью, но что они все равно не будут работать, а просто залезут в его коровник и украдут инструменты, чтобы снова продать их за самогон. Внуки выглядывали из-за дома, разглядывая "Форд Модель Т", но он столько раз предупреждал их об опасности, которую таят в себе чужаки, что они держались на безопасном расстоянии. Он не хотел, чтобы его семья, воспитанная в католической традиции трудолюбия, поддалась влиянию бездельников.

Потом он заметил девочку.

Она была всего лишь еще одним тощим ребенком из племени оклахомцев. Едва ли она была уже женщиной, так что удивительно, что у нее до сих пор не было троих детей от братьев. Но в ней было что-то странное... что-то, что он уже видел раньше.

Девочка посмотрела в его сторону, и он понял, что его встревожило. У нее были серые глаза.

— Матерь Божья, — пробормотал старый фермер, поглаживая распятие на шее. — Только не это...

Сначала он хотел просто уйти и оставить все как есть. Это было не его дело, и девочка, скорее всего, скоро умрет, пронзенная насквозь веткой какого-нибудь дерева или застрявшим в артерии жуком. И он даже не знал, значат ли серые глаза для оклахомцев то же самое, что и для португальцев. Возможно, она была обычной девочкой, просто с необычной внешностью, и ее ждала долгая и глупая жизнь в палаточном городке оклахомцев, где она нарожает пятнадцать детей, которые тоже залезут в его коровник и украдут его инструменты.

Девочка смотрела на него, ее грязные волосы развевались на ветру, и он просто чувствовал...

— Черт побери, — сказал он по-английски, это был первый английский, который выучил любой иммигрант, работавший с коровами. Он видел, что случалось с сероглазыми, если их неправильно воспитывали, и, как бы он ни презирал оклахомцев, ему не хотелось, чтобы у кого-то из их детей мозги разлетелись по дороге из-за того, что они волшебным образом оказались на пути мчащегося грузовика.

Прислонив дробовик к шине трактора, он подошел к "Форду". Родители оклахомцы смотрели на него с легкой враждебностью, пока он приближался к их дочери. Старый фермер остановился у окна, за которым сидела девочка. В машине было еще с полдюжины детей, но все они были обычными отчаявшимися и голодными оклахомцами. А эта девочка была особенной.

Он снял шляпу, чтобы она увидела, что у него такие же глаза, как у нее. Он постарался как можно лучше выговорить по-английски:

— Ты... девочка. С серыми глазами. — Она с любопытством указала на себя, но ничего не сказала. Он кивнул. — Ты… прыгаешь? Перемещаешься? — она ничего не понимала, а её бестолковые родители смотрели на него с разинутыми ртами. Старый фермер вытянул руку и сжал её в кулак. Внезапно он разжал кулак. — Пуф! — затем он поднял другую руку как можно выше, — пуф! — и снова сжал кулак.

Она улыбнулась и энергично закивала. Он ухмыльнулся. Она действительно была Путешественницей.

— Вы знаете, на что она способна? — спросил отец девочки.

Старый фермер кивнул, нащупал внутри себя свою магию и пробудил ее. Затем он исчез и тут же появился на другой стороне "Форда". Он похлопал мать девочки по руке через открытое окно, и она вскрикнула. Все его внуки зааплодировали. Им нравилось, когда он так делал. Его сын лишь закатил глаза.

Отец девочки посмотрел на португальского фермера, потом на свою дочь, а затем снова на фермера. Сероглазая девочка была вне себя от радости, что нашла кого-то, кто похож на нее. Отец долго хмурился, снова глядя на свою странную дочь, которая принесла им столько горя, а потом перевел взгляд на других голодных детей, которых ему нужно было как-то прокормить. Наконец он заговорил:

— Я продам ее вам за двадцать долларов.

Старый фермер задумался. Ему не нужны были лишние рты, которые будут отнимать у него еду, но его брат и сестры умерли, так и не научившись Путешествовать, и за двадцать лет он впервые встретил кого-то, кто был похож на него. Но он добился того, что имеет, не для того, чтобы его грабили оклахомцы.

— Десять долларов.

Девочка хихикнула и захлопала в ладоши.

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк