А он тем временем возился со шнурками моих штанов — дёргал, пытался развязать одной рукой, и сквозь тяжёлое, прерывистое дыхание приговаривал:

— Вот Димка-то в ярость придёт... Как разозлится... Ох, как он взбесится...

Штаны были мне велики — я всегда затягивала шнурки туго, на два плотных узла, чтобы не сползали. Ему никак не удавалось их развязать — пьяные пальцы не слушались, скользили, путались в ткани. Он рычал от злости, дёргал сильнее, а я продолжала брыкаться, извиваться под ним, пытаясь хоть как-то сбросить его.

Бесполезно. Его вес прижимал меня к земле намертво, не давая пошевелиться. Слёзы текли по вискам, горячие, беспомощные, размазываясь по лицу.

Зевс заливался диким лаем, таким яростным, какого я от него никогда не слышала. Цепь гремела, натягивалась до предела, пёс рвался вперёд, скулил, лаял не переставая. Я молила про себя, чтобы хоть кто-то услышал. Кто угодно. Или чтобы Зевс смог сорваться с цепи, разорвать её, добежать. Потому что ещё одно изнасилование я просто не переживу.

Эля

Его буквально сорвало с меня. Резко, одним мощным рывком, будто невидимая сила подхватила и отбросила в сторону.

Я жадно втянула воздух. Он ворвался в лёгкие с болью, обжёг горло, но это была такая сладкая боль, что я едва не застонала от облегчения. Сразу же села и инстинктивно отползла назад, подальше от него.

Молотов держал брата за шкирку, как тряпичную куклу. Он на секунду бросил на меня взгляд — мельком, коротко, — и мне стало по-настоящему страшно. Я никогда не видела его таким. Глаза пылали яростью, холодной и беспощадной, лицо застыло каменной маской, но под ней кипело что-то страшное, дикое, неконтролируемое. Он перевёл взгляд обратно на брата и ударил его по лицу со всей силы, с размаху, так, что раздался глухой хруст.

Тот рухнул на землю, как мешок, и тут же заскулил, прикрывая лицо руками:

— Дима, да ты что?! Ты что творишь?! Неужели ты из-за какой-то шлюхи будешь бить своего брата?!

— Заткнись, — прорычал Молотов, и в его голосе было столько ледяной ярости, что по моей спине прополз озноб.

Он снова схватил брата за шкирку, рывком поставил на ноги и бросил мне через плечо, даже не оборачиваясь:

— Не заходи пока в дом.

И поволок его прочь. Буквально волоком, как мешок с мусором, не обращая внимания на то, как тот спотыкался, пытался упереться ногами в землю, хрипло лепетал что-то невнятное, пытаясь оправдаться или вырваться.

Я осталась сидеть на земле, тяжело дыша. Облегчение накатило волной, тёплой и почти оглушающей. Он успел. Молотов успел. Ещё немного, и... Я зажмурилась, пытаясь отогнать эти мысли. Не надо, не сейчас.

Руки дрожали, когда я вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Я медленно поднялась на ноги. Ноги подкашивались, колени едва держали, но я заставила себя встать. Я почему-то решила не слушаться Молотова. Инстинкт подсказывал, что ничем хорошим это не закончится. Что мне нужно увидеть, нужно знать, что он собирается делать.

Я пошла к дому, стараясь ступать тихо, и остановилась на пороге. Замерла так, чтобы видеть их обоих, но чтобы Молотов меня не заметил.

Он прижал брата к стене. Жёстко, без малейших церемоний. Локтем надавил ему на горло. Тот хрипел, схватился руками за его предплечье, пытаясь оттолкнуть, ослабить хватку. Но Молотов не душил его. Он просто его держал и смотрел ему прямо в глаза таким холодным взглядом, что мне стало не по себе. В этом взгляде не было ничего человеческого. Только ледяная, выжигающая ярость.

А брат, несмотря на то, что был уже побит мной и самим Молотовым, вдруг усмехнулся. Посмотрел на него с какой-то торжествующей наглостью.

— Вот как ты злишься, — прохрипел он сквозь сдавленное горло. — Из-за того, что я к твоей шлюшке прикоснулся...

Молотов на секунду отпустил его, дав вздохнуть. А через мгновение ударил. Резко, коротко, в челюсть. Голова брата дёрнулась в сторону, но он продолжал усмехаться.

— Не смей её так называть, — процедил Молотов сквозь стиснутые зубы.

Брат сплюнул кровью на пол и продолжил, словно не чувствуя боли:

— Что, правда глаза колет? — Он криво усмехнулся. — Ты всё у меня забрал. Всё. Клуб теперь твой. Даже Аню у меня забрал. Мою Аню, которую я любил.

Молотов снова прижал его к стене и надавил локтем на шею. Брат захрипел, пытаясь вдохнуть.

— Да, Андрюша? — Голос Молотова был ледяным, каждое слово будто вырезалось бритвой. — Ты её любил? Это ты называешь любовью? Когда ты изменял ей направо и налево? Когда пропадал по клубам, таскался с девками, а она сидела дома и ждала тебя? Переживала, плакала, искала тебя, думала, что с тобой что-то случилось. А ты где был? В чьей постели?

Андрей попытался что-то сказать, но Молотов не дал ему слова.

— Ты не ценил её. Ни дня, ни минуты. Она была для тебя игрушкой, которой можно пренебречь, когда захочется. О какой любви ты сейчас говоришь?

— А ты её утешал, да? — прохрипел Андрей, и в его глазах мелькнуло что-то злое, торжествующее. — Прямо в постели утешал, братец?

Молотов ударил его в живот. Сильно, с размаху, вложив всю силу. Андрей согнулся пополам, задыхаясь, но локоть на горле не дал ему упасть. Он повис, прижатый к стене, хрипел, пытаясь хоть как-то отдышаться.

— Ты оскорбляешь её память, — прошипел Молотов, наклонившись к нему так близко, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Аню. Которую якобы любил. Она никогда тебе не изменяла. Никогда. Она рассталась с тобой задолго до того, как у нас с ней что-то началось.

Он снова встряхнул его, с силой ударив спиной о стену так, что раздался глухой звук.

— Но сейчас не об этом. Зачем ты пришёл, Андрей? — Голос стал ещё тише, ещё опаснее. — Я долго терпел твои выходки, закрывал на них глаза. Но ты решил действовать через Элю. Попытался причинить ей вред. — Молотов сильнее надавил локтем на шею, и Андрей захрипел. — Что ты задумал? Отвечай.

Андрей начал терять свой запал. Голос его стал тише, слабее.

— Да плевать мне на твою Элю, — прохрипел он. — Я к тебе пришёл, поговорить хотел, а тут она... Ну, я и подумал — месть. Ты мою девушку трахал, я твою... Справедливо же?

Молотов побелел от ярости. Голос его стал громче, жёстче, каждое слово выплёскивалось с едва сдерживаемой яростью.

— Плевать? — Он встряхнул брата снова. — Ещё скажи, что это не ты пытался отравить её в театре неделю назад. Или всё-таки ты, как обычно, целился в меня, а промазал? В который раз уже промазал, Андрей?

Наглая самоуверенность Андрея начала таять на глазах. Кажется, он только сейчас понял, насколько всё серьёзно. Что Молотов больше не сдерживается, что брат на грани срыва. Голос Андрея дрогнул, он начал лепетать, запинаясь:

— Дима... ты о чём? Я не знаю ни о каком отравлении...

Молотов буквально взорвался. Начал орать, не больше не сдерживаясь:

— Не знаешь?! Ещё скажи, что ты не пытался меня убить! Столько раз! Я всё знаю! Я давно знаю, что это ты!

— Дима, отпусти, прости... — лепетал тот, пытаясь вырваться.

— Я терпел! — рявкнул Молотов. — Хотя мог сто раз тебя... И поверь, я бы справился с первого раза, не то, что ты. Но я надеялся, что ты одумаешься. Брат всё-таки. Перестанешь. Я хотел просто поймать тебя, максимум чем наказать, так это тюрьмой. Но ты перешёл все границы.

Он внезапно отпустил его. Андрей судорожно вдохнул, попытался отдышаться, но в ту же секунду Молотов сунул руку за пояс, достал пистолет и направил дуло прямо брату в лицо.

Я стояла в шоке от разворачивающейся сцены. Не понимала — мне бежать отсюда? Или вмешаться? Что делать? Но тело не слушалось, я была скована ужасом происходящего.

— Но, кажется, пора действовать твоими методами, — процедил Молотов, глядя на брата с ледяной яростью. — Давно пора было пустить тебе пулю в лоб.

— Дима, я не... — начал тот, но Молотов шагнул вперёд и вжал дуло прямо в его висок.

— Не ври! — рявкнул он. — Ну-ка, давай. Я жду признания. Хочу услышать это от тебя, пока я тебе мозги не вышиб.