Я подчинилась, следуя за ней на кухню. Хоть я и вышла из комнаты, но плана у меня не было. Сбежать? Благодарить Молотова?

Варвара Петровна усадила меня за большой стол, налила чай в красивую фарфоровую чашку. Сама продолжила хлопотать у плиты, помешивая что-то в кастрюле.

— Так вот, значит, кому Димочка еду таскает, — проговорила она задумчиво, бросив на меня взгляд через плечо.

Я вздрогнула. Димочка. У монстра есть имя. Дмитрий. Димочка.

А монстр ли он?

На секунду я вернулась в ту ночь. Его руки на моём теле. Его безразличие к моим слезам. Боль. Страх. Да, монстр. Определённо монстр.

— Вы его девушка, наверное? — Варвара Петровна повернулась ко мне, вытирая руки полотенцем. В её глазах было любопытство, но не злое — доброе.

Я промолчала. Не стала говорить, что я не его девушка. Что я... что я вообще? Жертва? Пленница? Даже не знаю, как это назвать.

Варвара Петровна вздохнула, подошла ближе, присела на стул напротив.

— Я не знаю, что у вас произошло, — сказала она тихо, серьёзно. — Но на Диме лица нет уже который день. Ходит как потерянный. Не ест толком, не спит. Я его с детства знаю, понимаете? Его отца знала. — Она покачала головой. — Не было у мальчика детства нормального. Отец... отец был жестоким человеком. Холодным. Дима рос под прессом. Научился быть таким же — жёстким, бесчувственным. Но я-то знаю — он не такой. Внутри он другой. Просто не умеет это показывать.

Я слушала, не зная, что ответить.

Внутри он другой? Не знаю. Хотя маленькое зёрнышко сомнения всё-таки зародилось во мне. Может быть, жестокое детство что-то объясняет? Когда тебя ломают с детства, ты сам становишься сломанным. Учишься ломать других, потому что это единственное, что знаешь.

Но разве это оправдание? Разве можно простить насилие из-за травмированного детства? Я не знала ответа.

— Зачем я это всё вам говорю, — Варвара Петровна махнула рукой, словно отгоняя свои мысли. — Просто рада, что наконец-то у Димы кто-то появился. А то совсем один после смерти Ани...

Я слушала молча, не отвечая, только бездумно рассматривала кухню — большую, светлую, с дорогой техникой и мраморными столешницами. Сколько дней я здесь? Даже не знаю. Потеряла счёт. Какое сегодня число? Какой день недели? Время размылось в однообразную серую массу.

Аня. Уже второй раз слышу это имя. Кем она была для него? Как он с ней обращался — тоже как со мной? Или по-другому? Может, её он любил?

Варвара Петровна поставила передо мной тарелку с супом. Пар поднимался вверх, запах был домашним, аппетитным.

В этот момент я услышала шаги. Тяжёлые, размеренные, уверенные. Сердце ёкнуло. Я подняла глаза.

Молотов стоял в дверном проёме — в тёмно-синей рубашке, небрежно расстёгнутой у ворота, рукава закатаны, обнажая сильные предплечья. Весь такой собранный, контролирующий ситуацию. Лицо, как всегда, абсолютно нечитаемое. Каменная маска.

Варвара Петровна засуетилась, быстро налила вторую тарелку, поставила напротив меня.

— Ну что ж, я всё сделала на сегодня. Пойду, пожалуй. — Она сняла фартук, аккуратно повесила на крючок. Бросила на нас быстрый взгляд — оценивающий, понимающий — и скрылась в коридоре, оставив нас наедине.

Молотов сел за стол напротив. Я моментально уставилась в тарелку, не поднимая глаз. Не хотела встречаться с ним взглядом.

Мы оба молчали. Тишина наполняла кухню, сгущалась, давила на плечи, на грудь. Воздух стал тяжёлым, липким.

Щелчок зажигалки разорвал тишину. Он закурил. Дым медленно поплыл в мою сторону, забирался в нос, в горло. Я непроизвольно закашлялась, отворачиваясь.

— Не переносишь табачный дым? — голос прозвучал ровно, без эмоций.

— Да.

Он тут же потушил сигарету в пепельнице. Просто взял и потушил. Без возражений, без недовольства, как будто моё слово что-то значило.

Тишина вернулась. Ещё тяжелее, ещё давящее.

Я не знала, что сказать. Слова застряли где-то в горле, комком. Спасибо? Нужно сказать спасибо? Было за что — он спас Славу. Оплатил лучшего хирурга, лучшую клинику, дал брату шанс на нормальную жизнь. Буквально спас его.

Но как я могу благодарить монстра? Человека, который изнасиловал меня?

Мысли метались, сталкивались, разрывали изнутри. Я терзалась, не находя ответа. Но потом пришло понимание, холодное и ясное: за жизнь брата стоит сказать спасибо. Даже своему насильнику. Даже монстру. Потому что Слава важнее моей гордости, моей боли, моего отвращения.

Я подняла глаза. Заставила себя посмотреть прямо на него. Встретилась с его тёмным, непроницаемым взглядом.

— Спасибо. За брата, — выдавила я. Голос дрожал, но слова были искренними.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Не отводил глаз, не моргал. Я видела, как что-то мелькнуло в глубине его взгляда — удивление? облегчение? боль? — но оно исчезло так быстро, что я не успела понять.

А потом он резко встал. Стул скрипнул по плитке. Он обогнул стол — два широких шага, и он уже рядом. Я замерла, задержав дыхание. Что он сделает?

Любимые читательницы!

Пожалуйста, оставляйте комментарии или замечания. Мне очень интересно узнать ваши мысли, эмоции и впечатления от каждой главы. Любая обратная связь вдохновляет продолжать писать.

А если времени на отзыв нет, буду безмерно благодарна за звёздочку! Это займёт всего секунду, но очень поможет книге подняться в рейтинге и найти новых читателей.

Спасибо, что вы здесь!

Эля

Монстр наклонился и поцеловал меня.

Не грубо. Не жёстко.

Нежно. До невозможности, до абсурда нежно. Губы коснулись моих осторожно, почти робко, будто я была из хрусталя и могла разбиться от резкого движения. Как будто он боялся сделать больно. Как будто просил разрешения на каждое прикосновение.

Я не понимала, что вообще происходит.

Его рука легла мне на затылок, пальцы осторожно запутались в волосах. Погладили медленно, ласково, успокаивающе. Большой палец провёл по моей щеке, стирая слезинку, о которой я даже не знала.

Запах его духов окутал меня, как невидимое облако. Это были другие духи. Аромат был приятным, тёплым, древесным, с нотками чего-то свежего и чистого. Не душащий, не удушающий. Обволакивающий, почти успокаивающий.

И тут меня накрыло ужасное, чудовищное осознание.

Я не испытывала к нему отвращения. Совсем. Ни капли.

А должна была. Обязана была! Он изнасиловал меня. Взял силой, не слушая моих криков, моих мольб. Разорвал мою жизнь на до и после. Держит меня здесь взаперти, запирает на ключ, контролирует каждый мой шаг.

Я должна была его ненавидеть всей душой, каждой клеточкой тела. Должна была оттолкнуть, ударить, закричать, расцарапать лицо. Плюнуть ему в лицо. Что угодно, только не это.

Но вместо этого... ничего.

Пустота там, где должна была пылать ярость. Тишина там, где должны были греметь проклятия.

А может, даже не пустота. Может, что-то ещё. Что-то тёплое, мягкое, почти приятное. Что-то, что предательски откликалось на его прикосновение. На тепло его губ, на ласковые поглаживания.

Почему я не чувствую того, что должна чувствовать? Где моя ненависть? Где злость, отвращение, страх?

Стокгольмский синдром, так это называется, да? Когда жертва привязывается к мучителю. Когда мозг ломается от стресса и начинает искать спасения там, где его нет. Защитная реакция психики.

Или я просто окончательно, бесповоротно сломалась? Может, внутри меня больше ничего не осталось — ни гордости, ни достоинства, ни воли?

А может быть, дело в том, что он спас Славу? Может, моя больная психика уже записала его в спасители, затирая всё остальное?

Или дело в другом? В том, что он красивый, богатый, молодой? Может, какая-то примитивная, животная часть меня реагирует на это — на власть, на силу, на внешность? И мне от этого ещё мерзее.

Я не знала ответа. Не понимала себя. Не узнавала ту, кем стала.

Злость поднялась волной, внезапной и горячей, обжигающей изнутри.