Видимо, то, как ты выглядишь, зависит не от прожитых лет, а от того, какой была твоя жизнь. Он был взрослым с самого детства. Наверное, даже в пятнадцать не выглядел на свой возраст. Дело было не в морщинах — их у него почти не было. Дело было в чём-то другом. Во взгляде. В движениях. В том, как он держался, говорил, смотрел на мир.

Молотов посмотрел на меня с явным недовольством, слегка прищурившись.

— А ты сколько думала?

Я замялась, не зная, что ответить. Сказать ему правду? Что когда я впервые его увидела, подумала, что ему около тридцати пяти? А потом, когда узнала его ближе, стала думать, что ему скорее тридцать, может, тридцать два?

Молотов облокотился на стол, подался чуть вперёд и посмотрел на меня внимательно, с лёгким прищуром. Ждал.

Мне вдруг стало смешно. От его недовольного, почти обиженного выражения лица. От того, как он снова стал живым, почти по-мальчишески уязвимым. Он казался моложе именно в такие моменты, когда терял эту непроницаемую маску серьёзного бизнесмена.

Я подавила смех и, стараясь выглядеть серьёзной, соврала:

— Так и думала. Двадцать восемь. Ну, или двадцать девять.

Он посмотрел на меня ещё более недовольно, почти мрачно.

— Ты врёшь, — произнёс он с полной уверенностью. — Держу пари, ты решила, что мне лет тридцать пять, не меньше.

Я не выдержала и расхохоталась. Просто не смогла сдержаться. Смех вырвался сам собой, звонкий и искренний, и я даже не пыталась его остановить. Отвечать я не стала, просто взяла ложку и принялась за торт.

Боже, он был невероятно вкусным. Нежные шоколадные коржи, густой крем, который таял на языке, сладость, которая не была приторной, а была именно такой, как надо. Я отпила капучино — он оказался не хуже торта, идеально сбалансированным, с лёгкой горчинкой кофе и воздушной нежностью взбитых сливок. Я прикрыла глаза от удовольствия, наслаждаясь моментом.

Молотов больше не стал меня допрашивать. Принялся за свой сэндвич, ел молча, но я иногда ловила его взгляд. Он смотрел на меня, долго и задумчиво. И, может быть, мне показалось, но в его глазах было что-то грустное. Какая-то тихая, глубокая грусть, которую он не пытался скрыть, но и не показывал нарочно. Она просто была.

Мы доели в приятном молчании. Торт исчез с тарелки до последней крошки, капучино был допит до дна. Я откинулась на спинку кресла и почувствовала, как накатывает мягкая и приятная усталость, та самая, что приходит после долгого дня, полного впечатлений и эмоций. Аттракционы, смех, адреналин, разговоры — всё это свалилось на меня разом, и теперь тело требовало отдыха. Веки становились тяжёлыми, мысли плыли.

Молотов это заметил. Его внимательный взгляд задержался на мне. Он ничего не сказал, просто поймал официантку и расплатился.

— Поехали, — сказал он, вставая.

Я кивнула, с трудом заставляя себя подняться. Ноги казались ватными. Мы вышли из кафе и пошли к машине. Я села на пассажирское сиденье, пристегнулась на автомате, откинула голову на подголовник.

Молотов завёл двигатель. Машина тронулась с места. И я выключилась. Не успели мы даже отъехать от парка, как сон накрыл меня с головой, тёплый и непреодолимый.

Я проснулась, когда машина остановилась.

Было темно. Не совсем ночь, но уже сумерки — то время, когда небо окрашивается в глубокий синий, а фонари только начинают зажигаться. Я сонно моргнула, пытаясь сообразить, где мы. Всё вокруг было размытым, нечётким. Знакомое и одновременно непонятное.

Я протёрла глаза, окончательно просыпаясь, и посмотрела в окно.

И обомлела.

Мы стояли возле моего подъезда.

Эля

Я сидела, уставившись в окно, и не могла пошевелиться.

Знакомый подъезд с облупившейся краской на двери. Моя улица с покосившимся фонарём на углу. Мой дом. Всё, к чему я так стремилась вернуться.

— Ты хотела домой, — сказал Молотов тихо. — Вот ты и дома.

Я медленно повернулась к нему. Молотов смотрел на меня, и в его глазах была грусть. Настоящая, глубокая, та самая, что я видела в кафе. Только теперь она была ещё сильнее, почти осязаемой, будто её можно было потрогать руками.

Он отпускает меня домой.

Я должна была обрадоваться. Вскочить с места, распахнуть дверь, выбежать из машины и не оглядываться. Я так долго этого хотела, так отчаянно мечтала вернуться к своей жизни, к своему миру. А сейчас просто сидела в полнейшей растерянности, не зная, что делать, что сказать, как вообще себя вести.

Молотов помолчал, потом заговорил снова, медленно подбирая слова:

— Эля, я... — Он выдохнул, провёл рукой по лицу. — Я виноват перед тобой. За то, что сделал. Я всю жизнь имел дело с людьми, которые врут, манипулируют, используют друг друга. Я забыл, что бывают другие. Привык думать, что все одинаковые — лживые, продажные, что честность и чистота — это просто маска. Я не разглядел среди этой грязи, не заметил… что передо мной был цветок. Нежный и чистый. И я просто растоптал его, даже не задумавшись. — Его голос стал ещё тише. — Прости меня за это. За то, что держал тебя рядом. За свой эгоизм. Тебе нужно домой. Возвращайся к своей жизни. Убийцу твоих родителей поймали. Угроза миновала. Ты свободна.

Я сидела неподвижно, бездумно потирая пальцами маленькое пятнышко на штанах, не зная, что ему ответить, что вообще делать. Выйти из машины прямо сейчас? Или остаться? Что-то сказать? Но что именно?

Да, он действительно причинил мне боль. Огромную, непростительную боль. Но он же помог Славе. Оплатил операцию, дал моему брату шанс на нормальную жизнь. Спас меня от убийцы. Закрыл собой от пуль. Разве это не искупление? Разве этого недостаточно?

Я решила задать другой вопрос, тот, который не давал мне покоя с самого момента стрельбы, возникал снова и снова, требовал ответа. Мне даже захотелось позвать его по имени. Дима. Просто Дима. Но я снова не смогла. Что-то внутри меня сопротивлялось, я не смогла переступить этот барьер.

— Скажи... — Я подняла на него глаза. — Ты ведь сразу понял, что стреляли в меня, правда? Почему ты закрыл меня собой? Ты мог крикнуть мне, чтобы я легла, и сам упасть. Увернуться. Спрятаться. Спастись. Почему ты не сделал этого?

Может, он хотел искупить вину таким образом? Отдать свою жизнь за то зло, что причинил мне?

Он молчал. Смотрел на меня долго, не отрываясь, и в его взгляде было что-то такое... Я видела подобное только в хороших голливудских фильмах. В тех редких, настоящих историях про любовь, где герой смотрит на героиню так, будто она — единственное, что имеет значение в этом мире. Там была нежность, которую невозможно подделать. Грусть, от которой сжималось сердце. Тоска. Боль. Что-то глубокое, невысказанное, но настолько явное, что не заметить было невозможно.

У него ко мне... чувства?

Осознание ударило внезапно, как разряд тока. Прошлось по телу волной, оставляя за собой оцепенение. Я не могла пошевелиться, не могла дышать, не могла оторвать от него взгляд. Шок. Чистый, ошеломляющий шок.

И где-то глубоко внутри вспыхнула крошечная искорка радости. Тихая, робкая, едва заметная. Но она была. И я не могла её не почувствовать.

Молотов потянулся ко мне через салон. Его рука легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы, и он притянул меня к себе медленно, но настойчиво. Вторая рука скользнула по моей щеке, пальцы зарылись в волосы у виска, большой палец провёл медленную линию по скуле. И в следующую секунду его губы накрыли мои.

Поцелуй был медленным, глубоким и требовательным. Его губы двигались уверенно, настойчиво, забирая дыхание, не оставляя выбора, кроме как ответить. И я ответила. Не думая, не анализируя, просто позволяя себе раствориться в этом моменте. Его язык коснулся моего мягко, но настойчиво, исследуя, требуя больше. Я почувствовала его вкус — что-то тёплое, мужское и притягательное одновременно. Руки сами потянулись к его плечам, вцепились в ткань кофты, притягивая ближе.

Что-то внутри меня вспыхнуло — горячее, пульсирующее, разливающееся волной по всему телу. Затрепетало и сжалось сладкой, почти болезненной судорогой где-то внизу живота. Дыхание сбилось окончательно, сердце колотилось так громко и бешено, что казалось, он его слышит.