Всё прошло быстрее, чем я ожидала. Документы приняли, сказали, что с первого сентября я могу приступать к занятиям. Год потерян, но это было неважно. Главное — я возвращалась.

На обратном пути в переполненном автобусе я столкнулась с Мишей Дегтярёвым. Буквально — он резко обернулся, и мы едва не врезались друг в друга.

— Эля? — удивлённо спросил он, всматриваясь в моё лицо.

Миша учился на одном курсе со мной, только на другом факультете — музыкальном. Высокий, стройный, с тёмными волосами, которые всегда были слегка растрёпаны, и умными карими глазами, которые смотрели внимательно, с искренним интересом. Мне он нравился с самого первого курса. Но он никогда не оказывал мне знаков внимания, а я боялась сделать первый шаг, думая, что ему я совершенно неинтересна.

— Привет, Миша, — улыбнулась я.

Мы разговорились. Он спросил, как моё здоровье, полностью ли я оправилась после аварии, как дела у брата. Это меня удивило — он знал обо всем, что случилось в прошлом году. Хотя мы никогда не общались близко, он каким-то образом был в курсе того, что со мной произошло.

Мы болтали до самой моей остановки. Разговор был лёгким, приятным, без пауз и натянутости. Когда я начала собираться выходить, Миша вдруг сказал:

— Слушай, а может завтра прогуляемся? Если ты не занята.

Это было приглашение на свидание. Ещё недавно я бы прыгала от счастья, не веря своему счастью. А сейчас... ничего. Никакого трепета, никакого волнения. Просто спокойное понимание того, что мне предложили встречу.

Но я всё равно согласилась.

— Хорошо. Завтра.

Просто сейчас я в каком-то непонятном состоянии. Может, когда схожу на свидание, снова почувствую к нему симпатию. Она ведь никуда не могла деться, правда? Просто временно притупилась из-за всего, что произошло. А встреча с Мишей поможет вернуть всё на свои места. Поможет перестать думать о том человеке, о котором думать нельзя. И может быть у нас с Мишей все получится.

Дмитрий Молотов

Мне было плохо. Честно, откровенно хреново без неё.

Не хватало всего. Её голоса — даже тех коротких, ничего не значащих разговоров за завтраком или по дороге на капельницу. Её присутствия в доме — того ощущения, что она где-то рядом, в соседней комнате или на террасе, что я могу выйти и увидеть её. Её запаха — лёгкого, цветочного, который оставался на подушках дивана и в воздухе после того, как она проходила мимо. Прикосновений к ней — даже самых невинных, когда я брал её за руку или случайно задевал плечом.

После того как я закрыл её от пуль, что-то изменилось. Она стала подпускать меня ближе. Позволяла держать себя за руку, не отстранялась, когда я прикасался к её плечу. Когда я взял её за руку в больнице, она сама вцепилась в неё и не отпускала — крепко, доверчиво, будто искала в этом прикосновении опору. Эти прикосновения сводили меня с ума. Каждое её касание, каждый взгляд, каждая улыбка зажигали во мне что-то такое, с чем я с трудом справлялся.

Она спросила меня, почему я закрыл её собой.

В тот момент я не думал ни о чём. Просто действовал на инстинкте, потому что не мог потерять ещё раз любимую женщину. Не выдержал бы этого, не пережил бы второй раз.

Да, я любил Элю. Безумно, по-настоящему, всем существом любил.

Не знаю точно, когда это случилось. Может, когда вёз её без сознания в больницу после отравления и молился всем богам, чтобы она выжила, хотя ни в каких богов я не верил. Может, когда увидел, как она сажает цветы на могиле Ани. А может быть, в самый первый день, когда вытащил её испуганную из-под кровати и увидел её огромные глаза, полные ужаса. Скорее всего, именно тогда я в нее и влюбился. Только я не осознал этого сразу. Не понял. И всё испортил к чертям.

Я не ожидал, что когда-нибудь снова испытаю это чувство. После Ани я был уверен, что любовь для меня закончилась навсегда. Что сердце моё мертво, и ничто его больше не оживит. Но это было оно. Точно оно. То самое чувство, ради которого люди готовы на безумства, на жертвы, на всё что угодно. И оно пришло снова, когда я меньше всего его ждал.

Но получив её один раз, я потерял её навсегда. Я взял не её — я взял только тело, пустую оболочку, растоптав то, что было внутри. Всю её доверчивость, чистоту, свет. И осознание того, что я это сделал с любимой женщиной, с той, которую хотел защищать, а не ломать, — жгло хуже любого огня.

А я её снова хотел. Безумно. Целовать, засыпать рядом, прикасаться к ней, ощущать её кожу под пальцами, чувствовать, как она отзывается на каждое прикосновение. Я хотел обнимать её, просто держать рядом и знать, что она здесь, со мной.

И я хотел не только этого. Я хотел узнать её. Настоящую. Я уже знал, что она хорошая, добрая, милая — она действительно полностью соответствовала своей внешности. Но мне хотелось узнать больше. Не сухие факты биографии, которые можно найти в документах, а то, что узнаёшь, только проводя с человеком время.

Что она любит больше — чай или кофе, арбуз или дыню? Какую музыку слушает, когда грустно? О чём думает перед сном? Какие книги читает и перечитывает снова? Какие цветы больше всего любит? Хотя про цветы я уже знал — ромашки. Её любимые цветы — ромашки.

Мне хотелось проводить с ней время. Просто быть рядом. Разговаривать ни о чём. Смотреть, как она улыбается. Узнавать её с каждым днём всё больше и больше.

И тем больнее были её слова о ненависти. «Ненавижу тебя». Они вонзились в меня глубже любого ножа, разорвали что-то внутри так, что это уже невозможно было склеить обратно. Потому что я знал — она имела полное право так говорить. Я заслужил каждое её слово. Каждую каплю ненависти в её голосе.

После стрельбы я увидел, что Эля начала ко мне привязываться. Не мог не заметить этого. Её взгляд задерживался на мне чуть дольше, чем нужно. Когда она делала мне перевязки, её пальцы касались моей кожи осторожно, бережно, почти нежно. Она рассматривала меня — я чувствовал это всей кожей, ловил каждый её взгляд.

И я пользовался этим. Нагло, цинично пользовался. Специально расхаживал перед ней с голым торсом, провоцировал, ловил её взгляд и наслаждался тем, как она краснела и быстро отводила глаза, пытаясь сделать вид, что не смотрит.

Когда она приходила ко мне в больницу и держала мою руку в своей, мне вдруг показалось, что у нас может что-то получиться. Что она, возможно, простила меня. Или хотя бы начала прощать. Что ещё не всё потеряно, что есть шанс.

Но потом она зашла в мою спальню. Увидела эту проклятую кровать. И я увидел её реакцию — ужас, вспыхнувший в глазах, побелевшее лицо, застывший взгляд, устремлённый в пустоту. Она вернулась в ту ночь мгновенно, и я понял с абсолютной, беспощадной ясностью: как ни старайся, что ни делай, сколько ни пытайся искупить вину — она никогда этого не забудет. Эта память будет жить в ней всю жизнь, всплывать в самые неожиданные моменты, отравлять её существование. Как и я буду жить с этим чувством вины до конца своих дней. И ничто, абсолютно ничто этого не изменит. Никогда.

Её поведение, эта внезапная привязанность, мягкость во взгляде — скорее всего, это было просто чувство благодарности. Я спас её жизнь, помог брату, и она отвечала мне тем, что считала правильным. Инстинктивно пыталась отплатить добром за добро.

Или, что ещё хуже, стокгольмский синдром. Привычка. Привязанность к мучителю, которая возникает у жертвы как защитный механизм психики. Мне этого не было нужно. Я совершенно этого не хотел. Я хотел, чтобы она сама хотела быть со мной — по-настоящему, осознанно, по своей воле. А я сделал так, что она вряд ли когда-либо этого захочет.

Но и было низкое, мерзкое желание воспользоваться этим. Дать ей ещё больше привыкнуть. Держать рядом, пока она окончательно не запуталась бы в собственных чувствах. Но это было бы подло. Это было бы использованием её уязвимости в своих интересах.

С трудом борясь с собой, я решил отвезти её домой. Но каждый раз колебался, откладывал, сомневался. Боялся. Потому что это дело с Пономаревым казалось мне странным, незавершённым, неправильным. Что-то гложило меня изнутри, не давало покоя ни днём, ни ночью. Интуиция подсказывала, что ей всё ещё угрожает опасность. Что я упускаю что-то важное, какую-то деталь, которая может всё изменить.