Но он просто встал, развернулся и вышел из палаты.

Я осталась одна. Взгляд сам собой скользнул на капельницу. Прозрачная жидкость стекала в трубку — ещё половина бутылки. Может, чуть больше. Минут двадцать, не меньше. Двадцать минут наедине с собственными мыслями и этой удушающей тишиной.

Всё пошло не так. Совершенно не так, как я планировала. План, на который я так рассчитывала, разлетелся вдребезги при первом же столкновении с реальностью.

Злость клокотала внутри, горячая и удушающая, будто кипящая вода. Руки дрожали, я сжала их в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до боли. Хотелось что-то разбить, швырнуть об стену, закричать так громко, чтобы вся эта чертова палата содрогнулась.

А потом пришла мысль — я сбегу.

Он же не держит меня на цепи, не запирает дверь на ключ круглые сутки. У меня есть ноги, телефон, дом. Я просто уеду, когда его не будет рядом, сяду в такси и уеду. Он вернёт меня обратно? Отлично, я снова сбегу. И ещё раз. И столько раз, сколько потребуется, пока ему это не надоест, пока он не поймёт, что я не собираюсь сдаваться и покорно сидеть у него дома.

Мысль грела изнутри, давала хоть какую-то иллюзию контроля над собственной жизнью.

Дверь открылась. Он вернулся. Бросил на меня короткий, нечитаемый взгляд и опустился в кресло напротив.

От него несло сигаретами вперемешку с резкой ментоловой свежестью. Значит, курил. Причём много, судя по запаху.

Я смотрела в потолок, считала трещины на побелке, он уткнулся в телефон. Капельница закончилась быстрее, чем я ожидала. Медсестра зашла, сняла иглу одним отработанным движением, заклеила место прокола пластырем и выскользнула за дверь с дежурной улыбкой.

Мы пошли к выходу молча, и он держался слишком близко, почти впритык, будто боялся, что я сейчас рвану куда-то прямо посреди больничного коридора. Глупо. Сейчас это бессмысленно. Вот когда он уедет на работу — тогда другое дело.

На улице солнце ударило в глаза ослепительной вспышкой, воздух был тёплым и душным, пропитанным городской пылью. Здание больницы тянулось вдоль дороги — длинное, серое, безликое. Машина стояла метрах в десяти, на небольшой парковке у въезда.

Когда мы были уже почти у машины, у меня зазвонил телефон. Незнакомый номер высветился на экране — длинный, с каким-то странным международным кодом. Я машинально остановилась и взяла трубку, поднеся её к уху.

Голос робота — механический, бесцветный, абсолютно безэмоциональный — начал монотонно тараторить что-то про выгодные кредиты и специальные условия только для меня. Молотов остановился в паре шагов, развернулся ко мне и замер, молча ожидая и не сводя с меня тяжёлого взгляда.

Я уже поднесла палец к экрану, чтобы сбросить этот бесполезный звонок, когда резкий, оглушительный хлопок разорвал тишину. Что-то просвистело в воздухе настолько близко к голове, что я физически ощутила это движение — будто раскалённая струя воздуха полоснула по виску, обожгла кожу. От неожиданности пальцы разжались сами собой, без моей воли, телефон выскользнул из руки и с глухим стуком рухнул на асфальт. Экран покрылся паутиной трещин.

Молотов рванул меня за руку с такой силой, что я едва не потеряла равновесие и не упала. Он развернул меня к себе одним резким движением, прикрыл собой, заслонил своим телом так, что я оказалась полностью за его спиной. Раздался ещё один выстрел, а следом, почти без паузы, второй.

Всё происходящее превратилось в хаотичную мешанину звуков и движений, которые я не могла разобрать. Я не понимала, что происходит, не могла сообразить, откуда стреляют, кто стреляет и почему именно сейчас. Молотов резко дёрнулся всем телом, будто кто-то с размаху толкнул его в спину. Но он не отпустил меня, не отстранился. Наоборот, оттеснил к стене здания и буквально прижал меня своим весом, закрывая собой полностью, не оставляя ни единого просвета.

Я слышала крики вокруг, чьи-то далёкие и испуганные голоса, но не видела ничего за его широкой спиной. Только чувствовала, как его дыхание стало тяжёлым и неровным, как напряглось всё тело под рубашкой.

А потом он начал заваливаться на меня.

Медленно и тяжело, будто ноги перестали его держать. Я инстинктивно подставила руки, подхватила его под мышки, изо всех сил пытаясь удержать, чтобы он не рухнул всем весом на твёрдый асфальт. Ноги подкашивались под его тяжестью, руки дрожали от напряжения и страха. Кое-как, с огромным трудом мне удалось его опустить, не дать просто упасть, а именно опустить, придерживая голову, чтобы он не ударился о землю.

Когда он оказался на спине, я увидела свои руки. Они были полностью в крови. Тёмно-красной, липкой, горячей. Я не сразу поняла, откуда её столько, а потом увидела, как она вытекает из-под его спины, растекается по асфальту тёмной лужей, которая становилась всё больше с каждой секундой.

Его дыхание было тяжёлым и прерывистым, грудь вздымалась неровно, с каким-то хрипом. Крови было слишком много, она продолжала течь, не останавливаясь, впитываясь в асфальт.

Молотов посмотрел на меня. Глаза были мутными, затуманенными болью, но взгляд оставался ясным и осознанным. Губы шевельнулись, и он прошептал так тихо, что я едва расслышала:

— Прости меня... за всё.

Эля

Мы сидели в зоне ожидания уже два часа.

Всё произошло очень быстро. Его почти сразу положили на носилки, врачи действовали слаженно, без суеты, но с какой-то пугающей срочностью. Потом повезли обратно через те самые двери, из которых мы вышли буквально минуту назад, и сразу в операционную. Я только успела увидеть, как носилки скрылись за поворотом коридора.

Степан — я наконец-то узнала имя водителя-телохранителя — принёс кофе из автомата. Протянул пластиковый стаканчик, и я его тихо поблагодарила.

Он вообще не отходил от меня теперь ни на шаг. Даже когда я ушла в туалет, чтобы отмыть руки, он молча пошёл следом и ждал у двери. Я стояла над раковиной, смотрела на свои ладони под струёй ледяной воды. На моих руках было много крови. Слишком много. Она стекала розовыми ручейками в раковину, окрашивала воду, не желая смываться полностью.

Я сделала глоток кофе. Горячая жидкость обожгла рот, горечь разлилась по языку, но этот ожог был ничем по сравнению с тем, что разъедало изнутри.

Меня жгли мои последние слова. Те два слова, что я бросила ему в палате, не сдержавшись.

«Ненавижу тебя».

Эти слова вгрызлись в сознание, не давали покоя, прокручивались снова и снова, как заезженная пластинка. Я сказала ему это. А потом он закрыл меня собой. Принял пули на себя. И теперь лежал на операционном столе, истекая кровью, а последнее, что услышал от меня, была моя ненависть.

Что, если он умрёт с этими словами? Что, если последнее, что он запомнит обо мне, будет моя злость, мой крик, моё... враньё? Потому что я сама не знала, правда ли это была. Ненавидела ли я его на самом деле или просто хотела причинить боль, отомстить за то, что он не отпускает меня?

Перед глазами мельтешил мужчина, который приехал, кажется, через полчаса после того, как Молотова увезли в операционную. Его звали Василий. Высокий, широкоплечий, с жёстким лицом и внимательным взглядом. Он о чём-то негромко переговаривался со Степаном, потом куда-то звонил, отдавая какие-то распоряжения. Затем снова разговаривал со Степаном, что-то показывал на телефоне.

Потом он подошёл ко мне. Остановился рядом, посмотрел внимательно.

— Вы Элина?

— Да, — ответила я тихо. Он кивнул и присел на соседний стул.

— По камерам засекли стрелка. Уехал на мотоцикле сразу после стрельбы. — Василий помолчал секунду. — Пока не ясно, кто это, но мы его быстро вычислим. Это вопрос времени. Полиция работает, наши люди тоже. Он наследил, слишком много свидетелей, да и камер вокруг достаточно. Найдём.

Я кивнула, не зная, что ответить.

— Пока Степан будет всё время с вами, — продолжил он деловито. — Он отвезёт вас домой, когда будете готовы. Если захотите навестить Дмитрия Александровича, звоните Степану, он вас сопроводит. Если нужно куда-то ещё, тоже обращайтесь к нему. Мы советуем пока никуда не ходить одной, не рисковать.