— Разве что... — я не договорила, просто продолжала смотреть на него.

Молотов грустно усмехнулся, так, будто ожидал этого, но всё равно ему было больно это услышать.

— Я? — он приподнял бровь. — Справедливо, Эля. Только зачем мне тебя убивать?

Я пожала плечами, не зная, что ответить. Действительно, зачем? У него на меня другие планы, и для них я нужна живой.

— Даже если бы я хотел тебя убить, у меня было столько возможностей, — продолжил он спокойно, почти равнодушно. — Зачем мне делать это в театре, на публике, а потом везти тебя в больницу и тратить время на то, чтобы тебя спасти? Это было бы просто глупо. Не находишь?

Я молча кивнула.

— И правда, — выдавила я, чувствуя, как логика его слов становится очевидной. — Извини.

— Ничего, — он качнул головой.

Молотов взял стул, который стоял у стены, и поставил его совсем рядом с моей кроватью. Сел так близко, что я почти чувствовала тепло его тела. Мне на секунду показалось, что он сейчас прикоснётся — к моей руке или к волосам. Но он просто сидел рядом, положив руки на колени, и смотрел на меня.

— Я думаю, яд подсыпали в сок, — начал он спокойно. — Когда ты ушла с подругой фотографироваться, я тоже отошёл от столика. За это время кто-то вполне мог подойти к нашему столу и подсыпать тебе яд. К сожалению, наш столик не попал в зону видимости камер. Камеры в банкетном зале есть, на входе тоже, но толку от них немного. Кроме того, в театр можно попасть через служебный вход со стороны кухни, а там камер нет. Получается, кто угодно мог войти с черного хода, сделать что задумал и спокойно уйти, не попав ни на одну запись. Хотя я думаю, что это сделал кто-то из гостей или персонала.

Он замолчал на секунду, словно раздумывая, стоит ли говорить дальше.

— Ты кому-нибудь говорила, что идёшь в театр? — спросил он, внимательно глядя на меня.

— Нет, — я покачала головой. — Даже Лиза — это моя тётя — не знала. Я вообще ни с кем не общалась последнее время.

Он кивнул, как будто это подтверждало его догадку.

— У меня есть предположение, — он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то тяжёлое, будто ему было больно произносить эти слова вслух. — Возможно, целью был я. Яд подсыпали тебе по ошибке, приняв твой стакан за мой.

Я почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось, а потом взорвалось. Обида — такая острая и горькая, что перехватило дыхание. Обида на него, на свою судьбу, на всё, что произошло. Я уже расплатилась собой за жизнь Славика. Теперь что, ещё и жизнью расплачиваться? За то, что оказалась не в том месте не в то время? За то, что стала его пленницей?

Слёзы покатились по щекам, и я даже не пыталась их сдержать.

— Классно, — я истерично рассмеялась сквозь слёзы. Смех вышел надломленным, почти безумным. — Какие же они глупые, эти убийцы. Промахнулись. Как удачно всё вышло, правда? Ты, наверное, даже рад. Вместо тебя умерла бы твоя шлюха.

— Эля, — он произнёс моё имя тихо, с такой болью в голосе, что я замолчала.

Но слёзы не остановились. Я продолжала реветь — беззвучно, судорожно, не в силах остановиться.

Он всё-таки прикоснулся ко мне. Сначала осторожно, словно боялся, что я оттолкну его или отстранюсь. Протянул руку, и его большие пальцы медленно, почти нежно вытерли слёзы с моих щёк, сначала с одной, потом с другой стороны. Его ладони были тёплыми, и он задержал их на моём лице на несколько секунд дольше, чем нужно, будто пытался успокоить, утешить одним только прикосновением.

Потом он убрал руки и положил их на край кровати, опустив на них голову. Я же отвернулась в другую сторону — не могла, просто физически не могла смотреть на него. Продолжала реветь, уткнувшись лицом в подушку. Слёзы вымотали меня полностью, высосали все силы, и я незаметно для себя провалилась в сон.

Ночью я несколько раз просыпалась — слышала, как приходила медсестра, которая сняла капельницу. Потом ещё какие-то шаги, голоса за дверью, но я снова погружалась в тяжёлый, беспокойный сон.

Утром я проснулась одна в палате. Было тихо, светло, солнце пробивалось сквозь белые жалюзи. Мне принесли завтрак — кашу, чай, тосты. Я даже поела, хотя аппетита особо не было. Теперь мне было страшно вот так просто есть в незнакомых местах, зная, что кто-то пытался меня отравить. Каждый кусок давался с трудом.

Я была уверена, что Молотов уехал домой. В конце концов, он не мог же провести всю ночь в больнице. Но дверь открылась, и он зашёл в палату со стаканчиком кофе в руке. На нём был всё тот же костюм, что и вчера в театре — слегка помятый, галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Он провёл здесь всю ночь? Я удивлённо посмотрела на него, не зная, что сказать. Он просто кивнул мне и сел в то же кресло у окна.

После того как мне поставили капельницы, меня выписали. Я натянула вчерашнее платье и туфли. Чувствовала себя в целом нормально, но слабость была во всем теле была такая, будто я неделю пролежала в постели. Я шла медленно, осторожно, а Молотов терпеливо шёл рядом, слегка придерживая меня под локоть, чтобы я не споткнулась.

Мы вышли на улицу. Молотов подвёл меня к машине и открыл заднюю дверцу. Сел рядом со мной. Я удивилась — обычно он сам садился за руль, но сейчас за рулём уже сидел кто-то другой. Водитель обернулся, чтобы кивнуть Молотову, и я успела его разглядеть. Огромный мужчина — широкоплечий, с массивной шеей, коротко стриженными волосами и лицом, которое не выражало абсолютно ничего. Похож на вышибалу из ночного клуба. Телохранитель? Молотов боится? Мне стало не по себе. Если даже он, такой влиятельный, такой всегда уверенный в себе, нанимает охрану — значит, опасность куда серьёзнее, чем я думала.

Машина ехала в сторону его дома. Я снова просто приняла это как данность — не попросила отвезти меня домой, не возмутилась, не попыталась спорить. Сил на борьбу просто не было. Да и он не предложил выбора, не спросил, куда я хочу. Всё решил за меня, как обычно. Как всегда.

Эля

Я вернулась в свою комнату. Правда, комната теперь уже не запиралась — дверь оставалась открытой, и я могла свободно ходить по дому. Никто меня не останавливал, не спрашивал, куда я иду. Я общалась с Варварой Петровной. Она готовила мне что-то лёгкое, полезное, всегда спрашивала, как я себя чувствую. Иногда я выходила на улицу, гуляла по территории, дышала свежим воздухом, пыталась привести мысли в порядок.

Каждый день я ездила на капельницы. И каждый раз Молотов ездил со мной. Даже если у него были какие-то дела, встречи, звонки — он всегда находил время, приезжал за мной и мы вместе ехали в клинику. Сидел в кабинете, пока мне ставили капельницу, молча читал что-то в телефоне или просто смотрел в окно. Но всегда был рядом.

Постепенно я начала приходить к мысли, что мне больше не стоит его бояться. Он не будет меня заставлять «отрабатывать» долг. Он мог бы это сделать уже много раз — возможностей было предостаточно. Но он не прикасался ко мне. Никаких намёков, никаких двусмысленных взглядов или слов. Я только сейчас начала это осознавать. Да, он держал меня при себе, не отпускал домой, но ни о каком сексе речи не было. Он просто заботился — искренне интересовался моим самочувствием, следил, чтобы я принимала лекарства.

Мне даже пришла в голову мысль, что он сожалеет о том, что совершил. Иначе я не могла объяснить его поведение. Я наконец-то могла мыслить более здраво. Больше не было той пустоты, в которой я просто существовала последние недели, когда мысли вообще не формировались, а я просто плыла по течению. Могла строить планы, решать, что делать дальше.

Я даже начала думать о том, чтобы попросить его отпустить меня домой. Но что-то подсказывало мне, что он не отпустит, и уже не из-за долга. Он опасался за меня, это было очевидно. Я видела, как он напрягается, когда я выхожу из дома, замечала те мгновения, когда он смотрел на меня с каким-то тяжёлым выражением, думая, что я не вижу. Телохранитель в машине, который теперь всегда сопровождал нас. Всё это кричало об одном — он боялся, что меня снова попытаются убить.