Следователь замолчал, давая мне время осознать услышанное, задать вопросы, если они есть.

Я растерянно смотрела на парня за стеклом.

— Но я и в театре его не видела. Я его даже не заметила.

— Я его видел, — неожиданно произнёс Молотов. Голос спокойный, но твёрдый. — Видел этого парня в театре.

Следователь кивнул, продолжая:

— У Егора Пономарева достаточно сомнительное прошлое. Бурная юность, скажем так. Хотя в последние годы вроде бы остепенился — работал администратором в ресторане, потом перешёл в театр. Но связи у него остались. Были контакты с крупной бандой наркоторговцев, правда, дело закрыли за недостатком улик. По молодости — хулиганство, драки, мелкие кражи. Состоял в обществе догхантеров. У них же и достал яд для вас прямо во время второго акта. Он прекрасно знал расположение камер в театре, слепые зоны, маршруты персонала. Несмотря на то, что подготовки практически не было, он всё провернул идеально, ни разу не попав в объектив.

Следователь сделал паузу, отхлебнул из белой керамической кружки, которая стояла на столе перед ним, и продолжил:

— Он подсыпал вам яд, пока вы отошли от столика. Благодаря своевременной и правильной медицинской помощи вы выжили. И стало известно, что вас отравили. Полиция начала опрашивать сотрудников театра, гостей. Пономарев занервничал. Он по-прежнему боялся, что вы его вспомните. Тогда он решил действовать радикальнее. Пономарев знал, когда вы ездите на капельницы, выследил маршрут, время. Денег на профессионального киллера у него не было. Зато в юности он занимался стрельбой, даже участвовал в соревнованиях. Поэтому решил сделать всё сам. Но с первого выстрела промахнулся. А потом вас закрыли. План провалился. Он запаниковал, поехал не по той дороге, по которой планировал уходить, засветился на камерах, оставил слишком много следов. Мы вычислили его за сутки.

Следователь замолчал, откинулся на спинку стула, давая понять, что основную часть рассказа закончил. Внимательно посмотрел на меня.

— Остались ещё какие-то вопросы? Может быть, что-то непонятно?

Я помолчала, пытаясь переварить всё услышанное.

— Как-то с трудом верится, — призналась я тихо. — Это всё так глупо и бессмысленно. Ведь я даже его не заметила, не помню его совсем и никогда бы не вспомнила.

Следователь кивнул с пониманием.

— Я понимаю ваши сомнения. Поверьте, бывают и куда более странные мотивы для убийства. Например, была история, когда мужчина убил соседа только за то, что тот якобы косо на него посмотрел в лифте три года назад. — Он сделал паузу. — Но можете не сомневаться — это тот самый человек, который стрелял в вас и из-за которого погибли ваши родители. Мы провели обыски, нашли пистолет. — Он кивнул в сторону видеорегистратора в пакете. — Вот регистратор из машины. Правда, карту памяти он уничтожил сразу после аварии. Но у нас есть его полное признание. Всё зафиксировано.

Молотов заговорил, и я почувствовала, как его пальцы слегка сжали мою ладонь. Всё это время мы так и держались за руки.

— Скажите, а тот автомобиль, на котором он врезался в машину родителей Элины, — это была его собственная машина? Просто судя по описанию последствий аварии, это была достаточно мощная и дорогая машина. Откуда у администратора театра такие средства?

Следователь кивнул.

— Ах да, автомобиль. Действительно хороший вопрос. Машина была зарегистрирована на Пономарева, он купил её несколько лет назад. По его словам, выиграл крупную сумму в покер. К сожалению, после аварии он сдал машину на металлолом буквально на следующий день. Найти её уже не удастся.

Молотов продолжал что-то спрашивать у следователя, задавал вопросы о сроках наказания, датах судебных заседаний. Голоса звучали где-то на фоне, отдалённо, будто доносились из-за толстого стекла. Я уже не слушала. Слова не задерживались в сознании, проскальзывали мимо. Если что, спрошу потом у Молотова.

Я расцепила наши пальцы и медленно поднялась со стула. Подошла к стеклу вплотную, почти упёршись лбом в холодную поверхность. Посмотрела на парня за ним. На Егора Пономарева. Он сидел неподвижно, голова опущена, плечи ссутулены. Он меня не видел, не чувствовал моего взгляда.

Всё из-за этого человека. Родители погибли из-за него. Славик оказался прикован к инвалидному креслу из-за него. Моя работа в стриптиз-клубе, всё, что случилось потом со мной, вся эта цепочка событий, которая перевернула мою жизнь — всё началось из-за него.

Чувствовала ли я облегчение от того, что его поймали и он понесёт наказание?

Отчасти да. Было какое-то смутное, тусклое облегчение от осознания, что угроза миновала, что моей жизни больше ничего не угрожает. Что можно наконец вздохнуть полной грудью, перестать оглядываться через плечо.

Но с другой стороны... облегчения не было. Совсем. Вместо него была боль. Тупая, ноющая, разлитая где-то глубоко внутри. Обида на дикую, вопиющую несправедливость всего происходящего. На то, что ничего нельзя изменить, вернуть, исправить. Да, он будет сидеть за решёткой. Возможно, очень долго. Но родителей это не вернёт. Прежнюю жизнь не вернёт. Ту девочку, которой я была до аварии, тоже не вернёт.

Я почувствовала, как по щеке катится слеза. Горячая, медленная, одинокая. Потом ещё одна.

Прикосновение к плечу заставило меня вздрогнуть. Я резко обернулась, быстро смахнула слёзы тыльной стороной ладони, пытаясь скрыть их. Молотов стоял рядом. Он молча приобнял меня за плечи, притянул ближе, давая безмолвную поддержку.

— Ты как? — спросил он тихо.

— Поехали отсюда, — выдохнула я. — Просто... поехали.

Эля

Мы поехали обратно в больницу. Но Молотов не вернулся в свою палату, как я ожидала. Вместо этого он направился в ординаторскую, а я осталась ждать в коридоре, устроившись на жёстком стуле у стены.

Через какое-то время дверь открылась, и он вышел вместе с врачом. Мужчина с усталым лицом выглядел явно недовольным.

— Дмитрий Александрович, — начал врач с нескрываемым неодобрением в голосе, — я категорически не одобряю ваше решение отказаться от дальнейшего лечения в стационаре. Вам всё ещё нужно наблюдение. Вы поступаете крайне опрометчиво.

Молотов вежливо, но твёрдо ответил:

— Я всё решил. Буду осторожен, обещаю. Какая разница, где лежать — здесь или дома? Если что-то пойдёт не так, я сразу приеду обратно.

Врач покачал головой с явным недовольством, потом перевёл взгляд на меня. Протянул листок бумаги, который держал в руках.

— Швы нужно обрабатывать каждый день. Сегодня не требуется, завтра начнёте. Перевязывать регулярно. Здесь всё написано — препараты, частота обработки, на что обращать внимание. — Он снова посмотрел на Молотова строго. — Покой. Никаких физических нагрузок. Никакого поднятия тяжестей, резких движений. Больше отдыха, меньше стресса. И если поднимется температура, появится краснота вокруг швов или усилится боль — немедленно сюда. Поняли?

Молотов кивнул коротко, давая понять, что всё услышал и принял к сведению. Мы попрощались с врачом, который ушёл, всё ещё качая головой.

Я посмотрела на Молотова, когда мы остались одни в коридоре.

— Ты точно уверен, что стоит сейчас выписываться? Может, послушаешь врача и останешься ещё на пару дней?

Он поморщился и ворчливо бросил:

— Только не начинай, а. Сначала Василий полчаса меня отчитывал, как школьника. Потом ты переживала. Потом врач читал нотации. Теперь снова ты. Я уже слышал всё про покой и осторожность раз десять за сегодня.

Меня это неожиданно развеселило. Он вёл себя как упрямый подросток, которого все вокруг пытаются образумить, а он только упирается назло. На лице даже появилось что-то похожее на недовольную гримасу, совсем не подходящую серьёзному взрослому мужчине.

Мы вернулись в его дом. Едва мы переступили порог, как из кухни выбежала Варвара Петровна.

— Дмитрий Александрович! Дима, дорогой мой! — воскликнула она и буквально кинулась к нему, обняла аккуратно, стараясь не задеть раненое плечо.