Но одно я поняла точно — Вика не врала. Он действительно мог очень, очень долго.

Почему? Почему он не оказался одним из тех парней, которым хватает двух минут? Почему именно этот мужчина обладает такой выносливостью?

Ирония судьбы была жестокой.

В какой-то момент он остановился. Замер, всё ещё находясь внутри, его дыхание было тяжёлым и неровным, горячим на моей коже. Я подумала — всё, наконец-то закончилось. Это кошмар подошёл к концу. Облегчение на мгновение накрыло меня волной, такой сладкой, что я почти всхлипнула.

Но нет.

Он вышел из меня резко, заставив вздрогнуть от новой вспышки боли, и перевернул меня на спину одним уверенным движением. Моё измождённое тело безвольно подчинилось, как у тряпичной куклы. Спина коснулась влажных от пота простыней, волосы разметались. И он навис надо мной — огромный, тяжёлый, неумолимый.

В полумраке комнаты, освещённой лишь слабым светом ночника, я увидела его глаза. Они были тёмными, почти чёрными, зрачки расширены так, что почти полностью поглотили радужку. Затуманенные, безумные, горящие таким желанием, от которого меня вновь затопило отчаяние. Холодное, липкое, беспросветное. Он смотрел на меня так, словно я была не человеком, а вещью. Объектом его одержимости.

А его следующая фраза окончательно вогнала меня в пучину уныния, выбив последнюю надежду на то, что это закончится:

— Мы ещё не закончили. Хочу видеть, как ты будешь смотреть на меня, когда кончишь.

Его голос был хриплым, низким, с какой-то животной нотой, от которой по коже побежали мурашки. От ужаса.

Молотов не заметил моего состояния. Не увидел слёз, которые всё ещё текли по щекам, не услышал прерывистого дыхания, не почувствовал, как я дрожу всем телом. Он был полностью поглощён собой и своим удовольствием, погружён в собственные ощущения так глубоко, что всё остальное перестало существовать.

Он больше не держал меня. Вместо этого нависал надо мной, опираясь на ладони по обе стороны от моего тела. Его руки были напряжены, мышцы рельефно проступали под кожей. Бицепсы, предплечья, широкие плечи — всё его тело было воплощением силы, которой я не могла противостоять. Капли пота стекали по его груди, одна упала мне на живот, обожгла.

И вдруг я почувствовала, что он на мгновение ослабил контроль. Может, в предвкушении продолжения. Может, просто не ожидал сопротивления от уже сломленной жертвы.

Я нашла в себе силы — откуда они взялись, я не знала — и начала отползать назад. Медленно, неуклюже, используя локти и пятки. Каждое движение отдавалось болью между ног, острой и пульсирующей, но инстинкт самосохранения оказался сильнее.

Удивительно, но он даже не попытался меня остановить. Просто смотрел, слегка приподняв бровь, с лёгкой усмешкой на губах. Любопытство кота, который играет с раненой мышью, давая ей иллюзию возможности спастись, прежде чем снова придавить лапой. Он знал, что мне некуда деться. Эта комната была его территорией, его клеткой. И я — его пленница.

Далеко отползти мне не удалось. Спина уперлась в кожаную спинку кровати. Дальше пути не было. Загнана в угол. В прямом и переносном смысле.

Двигаться дальше сил не было. Руки дрожали и не держали вес тела, ноги не слушались. Я медленно подняла на него взгляд, ожидая увидеть торжество, злость или похоть.

Но его лицо было совсем другим.

Он смотрел на меня ошарашенно, даже удивлённо. Брови чуть сдвинулись, губы приоткрылись. Это было не то выражение, которого я ожидала. Я проследила за направлением его взгляда, пытаясь понять, что его так поразило.

И увидела.

Там, в том месте, откуда я отползла, на тёмно-синей простыне красовалось пятно. Большое, неровное, влажное. Даже в полумраке, даже на тёмной ткани было отчётливо видно — это кровь. Яркая, алая, свежая. Она впиталась в шёлк, расползаясь неровными краями, словно чудовищный цветок.

Я перевела взгляд на свои ноги. Внутренняя сторона бёдер была вся в крови — размазанной, засыхающей кое-где, но всё ещё влажной. Между ног тоже было мокро и липко.

Воздух в комнате стал тяжёлым, густым. Время словно остановилось. Мы оба смотрели на это пятно, на эту кровь — неопровержимое доказательство того, что произошло. Того, что он со мной сделал. Того, что он забрал у меня. Того, что я потеряла.

Я не знала, что будет дальше. Но внезапно мне стало страшно ещё больше, чем раньше. Потому что выражение на его лице изменилось. Удивление сменилось чем-то другим. Чем-то, что я не могла прочитать. И это пугало сильнее всего остального.

Если честно, эта глава далась мне невероятно тяжело..

.

Впервые погружалась в настолько тяжелые эмоции своих персонажей.

В следующей главе подробнее поделюсь своими эмоциями от написания этого. А вы тоже пишите в комментариях, что чувствовали! 💔

Эля

— Эля... — его голос был хриплым, почти неузнаваемым. — Ты... девственница? Почему ты не...

Молотов замолчал на полуслове, слова застряли у него в горле. Губы сжались в тонкую линию, челюсть напряглась.

Он хотел спросить, почему я не сказала. И это меня взбесило. Взбесило так, что не понимаю, откуда взялись силы. Откуда в моём измождённом, израненном теле нашлась эта ярость, эта бешеная энергия.

— Я ГОВОРИЛА ТЕБЕ! — крик вырвался из моей груди, пронзительный, надрывный, полный боли и ненависти. — Я ГОВОРИЛА!

А дальше у меня случилась истерика. Настоящая, неконтролируемая. Руки сами потянулись к первому попавшемуся предмету. Часы на тумбочке — тяжёлые, с золотым корпусом. Я схватила их и запустила в Молотова изо всех сил.

Он увернулся. Легко, почти небрежно, едва наклонив голову. Часы пролетели мимо и с громким треском ударились о стену, разбившись вдребезги. Стекло посыпалось на пол звонкими осколками, механизм со звоном покатился куда-то в угол.

Мои руки уже тянулись к следующему предмету. Пепельница на тумбочке — стеклянная, тяжёлая, с окурками. Я швырнула и её. Молотов снова увернулся, и пепельница разлетелась о стену, оставив грязное пятно пепла на обоях.

Всё это время он пытался подойти ко мне. Медленно, осторожно, как приближаются к раненому, загнанному в угол зверю. Выражение его лица было нечитаемым — что-то между шоком, виной и чем-то ещё, чего я не могла понять.

— Не подходи! — я отползала дальше, прижимаясь спиной к спинке кровати, пытаясь сделаться меньше, невидимой. — НЕ СМЕЙ КО МНЕ ПОДХОДИТЬ! Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!

Слёзы текли градом, размывая всё вокруг, делая мир расплывчатым и нереальным. Они заливали лицо, попадали в рот, солёные и горячие. Я задыхалась от рыданий, от ярости, от боли — физической и душевной.

Мой взгляд метался по комнате в поисках нового оружия, чего-то ещё, что можно швырнуть в него. И я увидела: в нише над кроватью, прямо за моей спиной, стояла ваза. Высокая, изящная, с витиеватыми узорами. Она выглядела антикварной, старинной и наверняка стоила целое состояние.

И мне так захотелось разбить её об его голову.

Я потянулась назад, встала на колени на кровати, игнорируя вспышку боли между ног. Пальцы нащупали холодный фарфор, обхватили узкое горлышко. Ваза была тяжёлой, неудобной. Но я уже тянула её на себя, вытаскивая из ниши, целясь...

Но Молотов оказался быстрее.

Он буквально прыгнул на кровать, матрас прогнулся под его весом. Его рука выхватила вазу из моих пальцев прежде, чем я успела размахнуться, и швырнул её куда-то в сторону. Я слышала, как она со стуком упала на кровать, покатилась по простыням, но не разбилась.

— Нет! Отпусти! ОТПУСТИ МЕНЯ!

Я начала пинаться, целясь коленом в его пах, в живот, куда попало. Царапалась, пытаясь достать до его лица, до глаз. Ногти скользили по его груди, оставляя красные полосы на коже. Кричала что-то бессвязное, даже не понимая, что именно.

Моя ладонь размахнулась и со всей силы влепила ему пощёчину. Звук удара был громким в тишине комнаты, моя рука онемела от удара. Голова Молотова дёрнулась в сторону, на щеке проступил красный отпечаток моих пальцев.