Это всего лишь местоположение её телефона. А если её рядом нет? Если телефон лежит где-то в траве, выброшенный, а её там нет? Если с ней уже что-то случилось, если она ранена, если она... если её уже нет в живых? Если я опоздал?

Нет. Нет, нет, нет.

Я не могу её потерять. Не выдержу. Она — единственное, что имеет значение. Единственное, ради чего стоит дышать, жить, бороться. Без неё всё это — деньги, власть, контроль, всё, что я строил годами — просто пустота. Бессмысленная, холодная, мёртвая пустота.

Я люблю её. Люблю так сильно, что это пугает. Так сильно, что это сводит с ума. Так сильно, что я готов делать вещи, которые никогда бы не подумал, что когда-либо снова сделаю. После смерти Ани я был уверен, что всё закончилось. Что больше никого так не полюблю. Что та часть меня, способная на такие чувства, умерла вместе с ней.

Но я ошибся. Эля для меня — это не просто любовь. Она — это воздух, без которого я задыхаюсь. Она — это свет, без которого мир погружается во тьму. Она вернула меня к жизни, заставила снова чувствовать, снова бояться потерять что-то важное. И сейчас этот страх разрывает меня изнутри.

Я не могу её потерять. Не имею права.

Дмитрий Молотов

Красный свет светофора вспыхнул впереди. Передо мной остановилось несколько машин. Я мог бы рискнуть — выехать на встречку, проскочить на красный. Но по перекрёстку уже шёл плотный поток машин слева направо, одна за другой, без промежутков. Если попаду в аварию сейчас, ей точно не помогу. За эту ночь я уже собрал кучу штрафов — превышение скорости, проезд на жёлтый, пересечение сплошной, обгон в неположенном месте. Но врезаться в кого-то — это конец. Я резко затормозил, пальцы сжали руль до побеления костяшек.

Я смотрел на экран телефона, следил за точкой. Она всё ещё не двигалась. Поток машин перед перекрёстком всё никак не кончался. Машина за машиной. Бесконечный, мучительный поток.

Я нажал на контакт Василия, не отрывая взгляд от дороги. Он ответил после первого гудка.

— Дмитрий Александрович?

— Скидываю тебе координаты, — сказал я, не тратя времени на объяснения. — Вызывай полицию и скорую. Сейчас же. Говори, что чрезвычайная ситуация, возможно, похищение. Позвони кому надо из своих знакомых, чтобы приехали быстро, без бюрократии. И отправь кого-то из наших людей. Всех, кто есть поблизости. Делай всё, что нужно.

— Понял, — коротко ответил Василий.

Я скинул ему точку, вернулся в приложение и положил телефон рядом на пассажирское сиденье, где он был всё время на виду. Светофор наконец сменился на зелёный. Едва поток машин тронулся, я вдавил педаль газа в пол и рванул вперёд, обгоняя всех, кто не успел набрать скорость. Двигатель взревел, стрелка спидометра поползла вверх. Лес был всё ближе. Красная точка всё ещё на месте.

Держись, Эля. Пожалуйста, держись. Я уже еду.

Я свернул с трассы на грунтовую дорогу. Асфальт сменился неровной, ухабистой колеёй, машина подпрыгивала на каждой кочке. Фары выхватывали из темноты узкую полосу земли, деревья по бокам, кусты. Потом грунтовка перешла в проселочную дорогу — ещё уже, ещё хуже. Ветки скребли по бокам машины, где-то справа что-то треснуло.

Темнота была плотной, почти осязаемой. Город остался далеко позади, здесь не было фонарей, не было света из окон домов. Только лес, чёрный и глухой, поглощающий всё вокруг.

Красная точка на экране была уже совсем близко. Совсем рядом.

Я резко затормозил, увидев силуэт машины впереди. Она стояла у обочины, наполовину скрытая деревьями. Я открыл бардачок, достал небольшой складной нож и травмат, проверил, заряжен ли. Заряжен. Сунул за пояс и выскочил из машины.

Тишина. Абсолютная тишина. Никого вокруг. Ни звука, ни движения.

Я огляделся. Луна выглянула из-за облаков, бледная и холодная, и её свет чуть осветил пространство вокруг. Стало видно контуры деревьев, тропинку, уходящую вглубь леса, пятна теней на земле. Я достал телефон, не включая фонарик — свет мог выдать меня. Посмотрел на экран. Точка была здесь. Совсем рядом. Метров двадцать, может, тридцать вглубь леса.

Со стороны, где была красная точка, раздался шорох. Я замер, прислушиваясь. Потом ещё один — шелест листвы, треск ветки. Она там. Она должна быть там.

Я двинулся вперёд, быстро, почти бегом, но старался идти тихо, наступая осторожно, избегая сухих веток, которые могли хрустнуть под ногами. Каждый звук казался оглушительным в этой тишине. Дыхание, шаги, шелест одежды. Я сжал травмат в руке, готовый выстрелить в любой момент.

Впереди мелькнул свет. Слабый, жёлтый — фонарь. Я пошёл на него, ускоряя шаг, продираясь сквозь кусты и ветки. И вдруг земля под ногами провалилась. Я едва удержал равновесие, отшатнулся назад, выбросив руки вперёд, чтобы не упасть. Яма. Прямо передо мной зияла яма в земле — глубокая, прямоугольная, с неровными, осыпающимися краями. Свежевырытая.

Страшная догадка пронзила сознание. Это не яма. Это могила.

Я заглянул внутрь. Пусто. Земля на дне рыхлая, неровная, но никого там нет.

Сердце забилось бешено, оглушительно, отдаваясь в висках. Я сорвался с места и побежал на свет — уже не скрываясь и не таясь. Ветки хлестали по лицу, царапали кожу, кусты цеплялись за одежду, но я просто ломился вперёд, к этому свету.

И то, что я увидел, заставило кровь вскипеть в жилах.

Красная пелена мгновенно застлала взгляд. Ярость вспыхнула так резко, так всепоглощающе, что на секунду в голове просто погасло всё остальное. Такое сильное желание убить, стереть с лица земли, уничтожить я испытывал впервые. Слепое, жгучее, готовое разорвать всё на части.

Эля лежала на земле. Грязная, исцарапанная, её белое платье было перепачкано землёй и чем-то тёмным — кровью, наверное. Голова в крови — тёмное пятно на виске блестело в свете фонаря. Руки и ноги связаны верёвками. Рот заклеен скотчем. Глаза широко раскрыты, полны ужаса.

И над ней — этот урод. Он обмотал верёвку вокруг её шеи и тянул, натягивал, душил. Она извивалась, пыталась вырваться, дёргалась всем телом, но связанная, не могла ничего сделать. Лицо уже начинало синеть.

Я не помню, как преодолел расстояние между нами. Просто в одну секунду я был там, у края поляны, а в следующую — уже летел на него, сбивая с ног, отрывая его руки от верёвки. Ярость била в висках, в груди, заполняла всё, не оставляя места ни для чего другого.

Урод попытался сопротивляться — дёрнулся, замахнулся, попытался оттолкнуть меня, но я не дал ему даже секунды. Схватил его за горло одной рукой, а другой ударил — в челюсть, резко, со всей силы, вкладывая в удар всю ярость, которая кипела внутри. Хрустнуло. Он осел мешком, голова откинулась набок, тело обмякло. Вырубился.

Жив. Грудь поднималась и опускалась — дышал. Я его не убил, хотя каждая клетка моего тела орала, требовала добить его прямо здесь, сейчас, не оставить ему ни единого шанса. Но не сейчас. Сейчас была важна только Эля. Она не должна была видеть, что я с ним сделаю. Не должна была слышать. Ей нужна была помощь. Сначала она. Этот ублюдок — потом.

Я резко обернулся и увидел, что могила — яма, в которую я чуть не свалился — оказалась совсем рядом. Буквально в паре метров от того места, где он её душил. В темноте, в страхе за Элю, я просто не смог оценить расстояние. А он лежал прямо у края, почти на самой кромке ямы.

Я не удержался. Занёс ногу и пинком свалил его в яму — одним резким, злым толчком. Тело покатилось по краю, осыпая землю, и глухо шлёпнулось на дно. Я достал телефон, включил фонарик и посветил вниз. Лицо высветилось в луче света, и я его узнал.

Это был один из спонсоров банкета. А еще он был тогда в театре вместе с Олей. Молодой депутат. Перспективный, амбициозный. Я слышал про него — многообещающая карьера, светлое будущее. И вот он теперь, в яме, которую сам выкопал для Эли.

Хотелось достать травмат и выстрелить ему прямо в голову. Не ранить — убить. Или ещё лучше — взять эту верёвку, которой он её душил, и задушить его самого. Медленно, собственными руками, чтобы он прочувствовал каждую секунду, каждый миг того, что испытывала она. Чтобы понял, каково это — умирать в петле, задыхаться, хватать воздух, которого нет. А потом закопать его здесь, в этой могиле, которую он для неё вырыл. Засыпать землёй и забыть, будто его никогда не было.