Он замолчал, сосредоточившись на работе, и только мерный звук лопаты нарушал тишину леса.

А я была в полном шоке и молила кого угодно о спасении — Бога, судьбу, вселенную, любые высшие силы, которые могли меня услышать. Умирать категорически не хотелось. Страх смерти был таким острым, таким физически ощутимым, что я готова была на всё — лишь бы не оказаться в этой яме, лишь бы не задохнуться под слоем земли.

И я попыталась ползти.

Со связанными руками и ногами это было почти невозможно, но я всё равно пыталась. Неуклюже перекатывалась с боку на бок, отталкиваясь плечом от земли, извиваясь всем телом. Острые коряги впивались в кожу, царапали руки и лицо, корни деревьев цеплялись за одежду. Я ползла сантиметр за сантиметром, медленно, мучительно медленно отползая от края ямы, которая зияла в земле чёрной дырой. Дыхание вырывалось сквозь нос хриплыми, отчаянными рывками. Я не думала, куда ползу, не строила планов — просто отползала от этой ямы, от Паши, от смерти.

Далеко уползти не получилось. Через несколько метров я зацепилась платьем за торчащую из земли корягу — острый, изогнутый сук впился в ткань и не отпускал. Я попыталась дёрнуться, освободиться, перекатиться в сторону, но коряга держала крепко, а связанные руки не давали дотянуться и отцепиться.

Я дёргалась всё отчаяннее, но коряга не отпускала, и я в итоге просто замерла, обессиленная, лёжа на холодной земле. Грудь вздымалась и опадала, лёгкие горели, во рту пересохло от страха. Где-то далеко в голове мелькнула мысль: «Всё. Конец. Я застряла здесь, как животное в капкане».

В этот момент я поняла, что звуки копания прекратились. Лес погрузился в жуткую, зловещую тишину, которая давила на уши и заставляла кровь стыть в жилах.

Я услышала шаги за спиной — тяжёлые, размеренные, приближающиеся со стороны ямы. Каждый шаг отдавался в моей груди глухим ударом, заставляя сердце биться ещё быстрее, ещё хаотичнее. Он шёл за мной. Паша шёл за мной, чтобы закончить начатое.

Через мгновение я почувствовала что-то на шее — что-то грубое, колючее, жёсткое. Верёвка. Она обвилась вокруг горла петлёй и резко, одним рывком затянулась. Воздух перекрыло мгновенно. Я попыталась вздохнуть, дёрнулась всем телом, пытаясь втянуть хоть каплю кислорода, но ничего не вышло — только жгучая, разрывающая боль в горле и абсолютный, слепой, животный ужас. В глазах потемнело, вспыхнули красные пятна, в ушах нарастал оглушающий гул. Я дёргалась, извивалась, пыталась хоть как-то ослабить петлю, но я была совершенно беспомощна. Сознание начало ускользать, уплывать куда-то в темноту, мир сужался до одной-единственной мысли: «Это конец. Я умру прямо сейчас».

А потом петля ослабла. Верёвка перестала душить, давление на горло исчезло, и воздух хлынул в лёгкие. Я жадно, судорожно втягивала носом воздух, не могла надышаться. Мне хотелось распахнуть рот, вдохнуть полной грудью, но скотч не давал, и я могла только хрипеть и хватать воздух короткими, отчаянными вдохами через нос. Кислород обжигал горло, но я глотала его снова и снова.

Где-то совсем рядом раздался глухой удар. Потом ещё один, короче. Шорох. Звук падающего тела. А затем наступила тишина — такая резкая, такая полная после всего этого кошмара, что я на секунду подумала, что оглохла.

Быстрые шаги приближались ко мне, шуршали по земле, и я не знала, кто там — не могла понять, бояться мне или надеяться. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас разорвётся.

Через мгновение чьи-то руки коснулись моего лица — осторожно, бережно, с какой-то отчаянной нежностью. Я с трудом подняла взгляд сквозь пелену слёз и ужаса и увидела его.

Молотова. Нет, не Молотова. Диму. Моего Диму.

Эля

Он здесь. Он нашёл меня. Я буду жить. Это осознание пришло не сразу. Сначала был только шок, оцепенение, а потом внутри что-то резко отпустило, будто тугая пружина, которая держала меня на грани, наконец разжалась. Облегчение было таким острым и почти физически ощутимым. Теперь можно не бояться. Всё закончилось. Я в безопасности.

Его руки слегка дрожали, когда он полез в карман и достал маленький складной ножик. Лезвие блеснуло в темноте, и он осторожно, стараясь не задеть мою кожу, начал перерезать верёвки на запястьях. Грубые волокна поддавались с трудом, он пилил ими снова и снова, торопливо и нервно. Наконец верёвка лопнула, и руки освободились — онемевшие, гудящие от боли, но свободные. Потом он перерезал путы на ногах, и наклонился ближе, чтобы снять скотч с моего рта.

Он делал это осторожно, медленно отклеивая липкую ленту, стараясь не причинить боли. Когда скотч наконец отлип, я судорожно вдохнула ртом — полной грудью, жадно, будто это был первый вдох в моей жизни.

И едва он меня развязал, едва я смогла пошевелиться, я просто обняла его. Обвила руками его шею, прижалась к нему всем телом — крепко, отчаянно, так, будто боялась, что он исчезнет, если отпущу. Уткнулась носом ему в шею, вдыхая его запах, такой знакомый, безопасный, родной. Запах его духов, кожи, чего-то ещё, что было только его. Я прижималась ближе, сильнее, чувствуя тепло его тела, стук его сердца под рёбрами, ощущая его руки, которые обнимали меня в ответ — крепко, надёжно, защищая от всего мира.

Я не плакала. Нет, слёз не было. Вместо них внутри разливалось что-то тёплое, светлое, почти эйфорическое. Радость. Чистая, острая радость от того, что я жива, что он рядом, что всё позади.

— Всё, — прошептал он мне на ухо хрипло, прерывисто. — Всё, Эля.

Через минуту он осторожно разжал мои руки, отстранился и поднял меня на руки — легко, будто я ничего не весила. Одной рукой он достал телефон и включил фонарик, освещая путь перед собой. Луч света дрожал, скользил по стволам деревьев, по земле, выхватывая из темноты корни, камни, опавшие листья. Он шёл быстро, уверенно, и я прижималась к его груди, чувствуя, как постепенно возвращается ощущение реальности.

Буквально через несколько шагов я увидела его. Пашу. Он скрючившись лежал я яме, которую выкопал для меня. Свет телефона выхватил его бледное лицо, закрытые глаза, раскинутые руки. Я напряглась.

— Ты его... — начала я, но голос сорвался, и я не смогла закончить. Он понял и без слов.

— Жив, — коротко ответил Дима, даже не глядя в сторону Паши. — К сожалению.

Я посмотрела на Пашу ещё раз — на того, кто копал мне могилу, кто душил меня верёвкой, кто убил моих родителей и собирался убить меня. И не почувствовала ничего. Ни капли сожаления, ни жалости, ни злости — просто пустоту.

Дима способен на убийство. Я это прекрасно знала. И если бы он это сделал, если бы Паша лежал на земле мёртвым — я бы всё равно прижималась к нему так же крепко, всё равно дышала бы им, всё равно хотела бы быть рядом. Несмотря ни на что.

Он донёс меня до машины, которая стояла неподалёку едва различимая в темноте. Открыл заднюю дверцу, и опустил меня на сиденье. Я ещё дрожала — всё тело било мелкой, нервной дрожью. Руки и ноги ныли, горели там, где врезались верёвки. Горло саднило, будто внутри кто-то провёл наждачкой.

Дима сел рядом, не отпуская мою руку, и его пальцы крепко сжали мои.

— Придётся немного подождать здесь, — сказал он, не отпуская моей руки. — Полиция приедет с минуты на минуту. Когда этот ублюдок очнётся, они выяснят его мотивы.

Я заставила себя заговорить, хотя голос был хриплым, сорванным:

— Я знаю его мотивы. — Слова давались с трудом, горло саднило от каждого звука. — Это он убил моих родителей. Он был за рулём той машины. Не Егор Пономарёв. Я вспомнила его. Он стоял над нашей разбитой машиной, склонялся надо мной, смотрел мне в глаза. А потом рылся в обломках. Я всё это видела, но забыла. А сегодня вспомнила.

На лице Димы отразилось такое неподдельное изумление, что я поняла — он явно не ожидал услышать ничего подобного. Он смотрел на меня несколько секунд молча, и я видела, как в его взгляде вспыхивают вопросы один за другим.

И у меня самой вопросов было не меньше, и все они роились в голове, требуя ответов, которых пока не было.