Молотов одной рукой перехватил оба моих запястья, а другую поднес к моему лицу и почти нежно намотал светлую прядь волос на указательный палец, покрутил, словно эксперт, оценивающий качество дорогого шелка. Затем мягко, почти ласково провел пальцем по моей разгоряченной скуле. Такое обманчиво нежное прикосновение, которое контрастировало с дикой жестокостью всей ситуации.

— Надо же, натуральная блондинка, — протянул он с неподдельным восхищением. — Теперь я действительно верю, что тебе двадцать один. В парике выглядела постарше.

Его рука медленно, с садистским наслаждением скользнула по щеке, словно он смаковал каждую секунду моего абсолютного бессилия. Большой палец неторопливо очертил линию скулы, задержался на мгновение, изучая каждую деталь, а потом спустился к подбородку и железной хваткой приподнял его, безжалостно вынуждая встретиться взглядом с его глазами. Я физически чувствовала, как он упивается этим моментом — моим страхом, унижением и своей абсолютной, безраздельной властью надо мной.

— Такое трогательно нежное личико... такое обманчиво невинное, — голос его стал заметно тише, но в этой зловещей тишине отчетливо слышалось что-то первобытно хищное, смертельно опасное. — Настоящий херувимчик с открытки. Как же легко могут кого-то ввести в заблуждение эти красивые глазки. Интересно, сколько мужчин уже купились на эту маску чистоты и добродетели?

Он многозначительно замолчал, продолжая пристально меня разглядывать, словно изучая добычу, которая попалась в его сети. Взгляд его постепенно становился жестче и безжалостнее

— Вот только я-то прекрасно знаю, кто ты на самом деле. Строила из себя недотрогу, корчила невинность, а сама стащила мои деньги за услуги, которые так и не соизволила оказать. Две увесистые пачки, да? Думала, я такой дурак и не замечу пропажи?

Его голос резко стал жестче, в нем появились отчетливые нотки настоящей, неподдельной злости и оскорбленного самолюбия.

— Понимаешь, дело даже не в деньгах как таковых. Меня до белого каления бесит совсем другое — что ты имела наглость попытаться обвести меня, как последнего лоха, вокруг пальца! Строила из себя святошу, а от легких денег не отказалась. Такого безнаказанного неуважения я терпеть не намерен. Ты же прекрасно понимала, что мне это жутко не понравится, и какие последствия тебя ждут?

— Я… я все верну, — еле слышно прошептала я дрожащими губами.

— Ну, разумеется, вернешь, — усмехнулся он. — Отработаешь до последней копейки. Натурой. И с солидными процентами за мои потрепанные нервы и потраченное время.

— Я девственница, — отчаянно выдохнула я, прекрасно понимая, как жалко и неубедительно это прозвучало.

Он разразился оглушительным хохотом — долгим, раскатистым, полным неподдельного наслаждения, как будто я только что рассказала ему самую уморительную шутку столетия.

— Ну, конечно же, конечно! — продолжал издеваться он, не переставая смеяться. — Стриптизерша-девственница! Это что-то совершенно новенькое! Какие еще будешь рассказывать сказки? — Его рука нагло скользнула по моему беззащитному телу от бедра до груди, демонстрируя свое полное, безраздельное превосходство.

— «Я не Элина, я святая девочка, деньги копила сестренке на спасительную операцию». Может, еще и в церковь каждое воскресенье исправно ходишь и молитвы читаешь?

«Да, все абсолютно именно так... разве что в церковь действительно не хожу», — отчаянно, безнадежно билось в моей голове. Но я с ужасающей ясностью понимала — он мне все равно ни за что не поверит. А ведь все именно так и есть.

— Так что, Элечка, — продолжил он. — Сначала станцуешь для меня свой фирменный стриптиз или сразу отрабатывать начнешь?

— Нет! — я попыталась резко дернуться, но он держал меня мертвой хваткой. — Я ничего делать не буду! Слышите — ничего!

— Хорошо, хорошо. Тогда просто верни мне мои две пачки до копеечки, и я великодушно забуду твое наглое воровство.

— Не могу, — почти беззвучно прошептала я.

«Какой вообще смысл рассказывать ему, что я уже перевела все деньги брату на лечение? Он уже составил обо мне мнение. Таких циничных ублюдков, как он, не разжалобишь никакими слезами и мольбами. Для него я просто продажная девчонка, которая готова на что угодно ради денег».

— Так я и думал, — он наклонился к моему уху, его дыхание обжигало кожу. — Значит, ради денег готова и раздеваться, и отрабатывать. К чему тогда весь этот спектакль?

Он коротко поцеловал меня в висок, и от этого мнимо нежного жеста по коже пробежали мурашки ужаса. «Как он умудряется превращать даже поцелуй в жестокость?» — промелькнула отчаянная мысль.

Его рука вдруг скользнула к ремню.

— Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим. Если постараешься, может даже еще сверху накину.

Эля

Я сжалась в комок, готовясь к худшему, но Молотов внезапно встал с кровати. Я тут же села, инстинктивно прикрывая себя руками, дыхание сбилось.

— Одевайся, — бросил он равнодушно. — Поедешь со мной. Будешь сопровождать меня на деловом вечере.

Не понимая, что происходит, я растерянно уставилась на него. Молотов ухмыльнулся, явно наслаждаясь моим полным замешательством.

— Меня тут одна хитрая танцовщица надула на кругленькую сумму, приходится урезать расходы. Теперь вместо элитного эскорта — воровка в качестве компаньонки. Считай это частичной отработкой долга.

Он сделал паузу.

— Только не обольщайся. Одним выходом в свет долг ты не закроешь. Самое интересное оставим на потом.

Я понимала, что лучше держать язык за зубами, вести себя покорно и не провоцировать его. Но что-то внутри взбунтовалось — накопившаяся злость, отчаяние от собственного бессилия. Какая теперь разница, что я скажу? Дна я уже достигла.

— А что, вы настолько отвратительный тип, что ни одна нормальная женщина добровольно не согласится сопровождать вас? Приходится платить?

Он расхохотался — низко, с нотками искреннего веселья, словно я сказала что-то действительно забавное.

— Так проще, Эля. Мне не нужны привязанности.

Прикрываясь руками, я осторожно добралась до полотенца. Он не сводил с меня взгляда, наблюдая за каждым моим движением с хищным вниманием.

— И во что мне одеться для этого... мероприятия?

— Во что хочешь. По дороге заедем в салон. Там тебя превратят в конфетку и подберут что-то по дресс-коду.

Он окинул меня оценивающим взглядом.

— Даже не думай о побеге. Я найду тебя везде. И, надеюсь, ты понимаешь, что жаловаться кому-либо или звонить в полицию не имеет никакого смысла.

Увы, я это понимала слишком хорошо.

Он неторопливо вышел из комнаты, и до меня донеслись его шаги на кухне. Загудела кофеварка, звякнули чашки. Молотов вел себя как дома, словно имел полное право распоряжаться моим пространством.

Я подошла к шкафу, открыла дверцы и задумалась. Изменить свое положение я была не в силах, но вот во что одеться могла выбрать сама. И с каким-то мстительным удовлетворением я начала копаться в самых дальних углах, выискивая наихудшие варианты.

Светло-оранжевые спортивные штаны — те самые, в которых когда-то возилась на даче с грядками. Покрытые катышками, с въевшимися зелеными пятнами травы на коленях и темным пятном непонятного происхождения на бедре. К ним — огромная бесформенная толстовка цвета болотной типы с заплаткой на локте. В ней я превращалась в бесполое существо неопределенных очертаний.

Пусть попробует найти во мне хоть что-то привлекательное.

Под низ натянула спортивный топ — старого, к сожалению, не нашлось — и симпатичные трусики с розовыми мультяшными котиками.

«Надеюсь, когда он попытается залезть мне в штаны и увидит этих милейших котят с бантиками, у него все желание напрочь отпадет», — с мстительной иронией подумала я.

Натянула ярко-голубые носки с синими бананами. Пусть торчат из кроссовок как маленький, но гордый средний палец судьбе. Завершила композицию красной бейсболкой с потертым козырьком для полного цветового хаоса.