— Почему?

Фу. От самой себя противно.

Размазня. Как в тех женских романах, которые меня всегда бесили. Покорные героини, которые умоляют, плачут, но не борются. Которые покорно принимают всё, что с ними делают, и только всхлипывают в подушку. Мне всегда нравились другие — неунывающие, дерзкие, те, что дают сдачи и не сдаются ни при каких обстоятельствах.

И вот я теперь та самая героиня-размазня из жестокого романа. Та, на которую я сама злилась, читая книги. Та, которой я поклялась никогда не быть.

Взгляд Молотова потемнел, челюсть напряглась. Что-то мелькнуло в глазах, слишком быстро, чтобы я успела понять, что именно.

— А ты забыла? — голос прозвучал жёстко, но с какой-то странной, почти неуловимой ноткой. — Я так решил. Этого достаточно.

Эля

Слова прозвучали как приговор, холодный и окончательный. Без права на апелляцию.

Ну конечно. Мне же надо отработать долг. Украденные деньги сами себя не вернут. Ему же одного раза недостаточно. Надо выжать из меня всё до последней капли.

Молотов резко развернулся и направился к выходу, не дожидаясь ответа. Но на пороге остановился. Обернулся через плечо.

— Я принесу тебе поесть.

И что-то во мне сорвалось.

Впервые с того момента, как всё это произошло, на меня накатила злость. Настоящая, жгучая, яростная. Только что было смирение и покорность — я лежала, ела с его рук, молчала. А сейчас — злость. Горячая волна, которая поднялась откуда-то из глубины и захлестнула с головой.

— Развяжи мне руки! — бросила я зло, сжав челюсти. — Мне нужно позвонить!

Молотов замер. Потом медленно развернулся и пошёл обратно. Каждый его шаг отдавался в моей груди глухим ударом. Он подошёл слишком близко, нависая, заставляя меня задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— В полицию? — он приподнял бровь. Одну. Вопрос прозвучал спокойно, почти равнодушно.

Короткая вспышка смелости улетучилась, уступив место страху. Холодному, липкому, знакомому. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось.

— А есть смысл? — выдавила из себя, глядя ему прямо в глаза.

— Нет, — ответил он коротко. Без колебаний, просто констатация факта.

Пауза повисла тяжёлая, давящая.

— Родителям? — его голос стал тише, но в нём появилась какая-то странная нота.

Вскинула голову. Уставилась на него. Что? Серьёзно?

Я же ему и это говорила. Про аварию. Вчера, в том самом кабинете, куда он меня утащил. Рассказала, как погибли родители. Он и это пропустил мимо ушей? Не посчитал важным? Точно так же, как то, что я не ехала спать с ним за деньги. Точно так же, как то, что я была девственницей.

Злость вспыхнула снова, обжигающей волной.

— У меня нет родителей, — процедила я сквозь зубы, каждое слово было пропитано ядом. — Они мертвы. Погибли.

Что-то дрогнуло в его лице. Едва заметно. Он отвернулся, глядя куда-то в сторону. Молчал. Челюсть напряглась, в скулах заходили желваки. Но ничего не сказал и просто развернулся и вышел из комнаты.

Я осталась стоять посреди чужой комнаты, с забинтованными руками и комом в горле. Злость медленно уходила, оставляя после себя только пустоту и усталость.

Через минуту он вернулся. В руках та же коробка с красным крестом. Аптечка.

Молотов подошёл, молча взял мою правую руку. Начал разматывать бинты медленно, осторожно, стараясь не задеть порез. Они были мокрыми. После того, как я умывалась, ткань промокла, стала тяжёлой и неудобной. Последний виток упал на пол.

Потом размотал левую. Осмотрел обе руки внимательно, склонившись низко. Левую можно было вообще не бинтовать — царапины неглубокие, уже начали затягиваться тонкой корочкой. Но он всё равно взял новый бинт.

Правая рука была хуже. Порез на ладони всё ещё выглядел свежим — красный, воспалённый по краям. Молотов снова нанёс мазь — выдавил из тюбика, аккуратно распределил подушечкой пальца вокруг раны. Прикосновения были на удивление нежными, почти невесомыми. Словно он боялся причинить боль.

Потом начал бинтовать. На этот раз не так плотно, как раньше. Витки ложились свободнее, аккуратнее. Он придерживал мою руку одной ладонью, а другой обматывал. Пальцы оставались практически свободными, я могла сгибать их, шевелить. Достаточно, чтобы держать телефон или ложку. Делать хоть что-то самостоятельно.

Левую руку он тоже забинтовал заново. Хотя можно было и не делать этого. Но он всё равно обмотал, легко, в пару слоёв, оставив пальцы полностью свободными.

Закончив, он молча собрал использованные бинты, взял аптечку. Посмотрел на меня сверху вниз — долго, изучающе, с каким-то непонятным выражением. И на этот раз действительно вышел, закрыв за собой дверь.

Сначала я позвонила Лизе.

Голос тети — знакомый, родной, успокаивающий — прозвучал как глоток свежего воздуха. Со Славиком всё хорошо. Ну, настолько хорошо, насколько может быть. Пока сложно что-то сказать о его состоянии. Врачи осторожничают, не дают прогнозов. А по поводу бесплатной реабилитации пока ничего не известно. Ей так и не ответили из того фонда.

После разговора мне стало легче. Как будто я наконец смогла вздохнуть после долгого пребывания под водой. Хоть что-то в моей жизни оставалось нормальным. Славик был жив, Лиза рядом. Это было важно.

Я посмотрела на пакеты, стоящие на кровати, и усмехнулась.

Одежда. Интересно даже, что там? Развратные платья? Кружевное белье с разрезами и прозрачными вставками? Что-то, что подчеркнёт мою новую роль... чего? Любовницы? Пленницы? Игрушки? Его личной шлюхи?

Но, открыв пакеты, я с удивлением обнаружила, что ничего из этого там нет.

Несколько футболок — обычных, хлопковых, на размер больше моего. Спортивные штаны из мягкого хлопка — серые и чёрные. Толстовка с капюшоном. Бельё в коробке — абсолютно обычное, удобное, без намёка на сексуальность. Простые трусики, вместо бюстгальтеров спортивные топики. Даже носки были.

Я стояла, перебирая вещи, и не понимала. Где подвох? Это издёвка? Способ сломать меня ещё больше — дать иллюзию нормальности?

Или... или он действительно просто купил мне одежду. Обычную, удобную.

Я выбрала чёрные спортивные штаны и серую футболку. Переоделась, стягивая с себя его халат — огромный, постоянно норовивший распахнуться, пахнущий его одеколоном. Надела своё, пусть и купленное им, но хоть не его.

И стало приятнее.

Намного приятнее быть в одежде, а не в норовящемся распахнуться огромном халате. Его халате, который постоянно напоминал, кому я теперь принадлежу. Приятнее находиться не в той самой комнате — с огромной кроватью и шёлковыми простынями, где всё произошло. Здесь было светлее, проще, безличнее.

Если абстрагироваться, можно было даже подумать, что я уже не в логове монстра. Что всё хорошо. Обычная комната, обычная одежда, телефон в руках. Почти нормально.

Вот точно — сделай человеку плохо, и ему станет хорошо от самых простых вещей. Дай одежду взамен наготы, и он будет благодарен. Запри в светлой комнате после тёмной, и он почувствует облегчение.

Но это длилось недолго.

Потому что я поняла, что я заперта.

Я подошла к окну. Выглянула. Внизу — двор, мощёный камнем, с фонарями и аккуратными кустами. Второй этаж. И даже появилась шальная мысль — удрать. Как тогда, из того кабинета, через окно на выступ...

Но под окнами не было выступа. Не было беседки, крыши веранды, ничего. Просто гладкая стена вниз. Прыгать со второго этажа — переломаю ноги в лучшем случае. В худшем — шею.

Я глянула на окно внимательнее и обомлела.

Ручки были сняты. Окно вообще не открывалось. Он всё предусмотрел.

Я метнулась к двери, зная уже, что она окажется заперта. И она действительно была заперта. Ручка не поворачивалась, дверь не поддавалась даже на миллиметр.

Ну а что я хотела?

Без сил рухнув на кровать, я взяла телефон. Открыла соцсети. Начала листать шортсы — короткие видео, одно за другим. Бесконечная лента контента, яркого, громкого, бессмысленного.