— Эй, — позвал он тихо. — Ты как?

Меня накрыло. Внезапно, без предупреждения. Слёзы хлынули снова, но совсем не те, что были раньше. Если до этого я плакала от страха и отчаяния, то сейчас это было облегчение. Чистое, почти физическое облегчение от того, что всё закончилось. Что я выжила. Что меня не изнасиловали. Пережитый стресс обрушился лавиной, подкосил ноги, выбил дыхание. Я не могла стоять ровно, не могла дышать спокойно. Просто плакала, всхлипывая, не в силах произнести ни слова, не в силах остановиться.

— Всё, всё, — прошептал он, притягивая меня ближе.

Он обнял меня и прижал к себе. Я не вырывалась, не сопротивлялась. Просто уткнулась ему в грудь, заливая слезами его рубашку, мятую и грязную, в пятнах крови. А он держал меня, гладил по волосам медленными, осторожными движениями. Большая тёплая ладонь скользила от затылка вниз по спине, снова и снова, размеренно и успокаивающе, словно стирая с меня весь ужас этого дня. Потом он наклонился и коснулся губами моей макушки — легко, почти невесомо.

Мы так и стояли. Я продолжала плакать, а он просто держал меня, не говоря ни слова. И почему-то именно в этих объятиях, в этой тишине, мне вдруг стало спокойно. По-настоящему спокойно.

Дмитрий Молотов

Я стоял и обнимал её. Гладил по волосам, чувствуя, как она дрожит у меня в руках. Целовал в макушку. И внутри было странное, противоречивое чувство — одновременно хорошо и невыносимо плохо.

Хорошо от того, что я могу к ней прикоснуться. Что она не шарахнулась от меня, не оттолкнула, не убежала. Что позволила себя утешить. Я так долго не смел даже близко подойти, боясь напугать, боясь, что она снова начнёт меня бояться. А сейчас она сама прижалась ко мне, уткнулась в грудь, и это было... правильно. Так, как должно быть.

Но её слёзы жгли сильнее любого огня. Каждое всхлипывание резало по живому, отдавалось тупой болью где-то в груди. А внутри меня самого бушевала буря эмоций, с которой я едва справлялся. Ярость на брата, ещё не остывшая до конца. Вина за то, что не уберёг её, не предвидел. И собственная гребаная ложь, которая душила меня изнутри.

Я ей соврал. Нагло, цинично соврал, глядя прямо в глаза.

В тот момент, когда держал Андрея под дулом пистолета, я действительно хотел его убить. Не просто напугать, не просто выбить признание. Именно убить. Пустить ему пулю в голову и не испытать ни капли сожаления.

Когда я услышал лай Зевса — дикий, яростный, какого от него никогда не слышал, — я уже знал, что что-то не так. Выбежал из машины, и то, что увидел, заставило кровь застыть в жилах. Он на ней. Прижал её к земле, зажал ей рот, возится с её штанами. А она под ним — бьётся, пытается вырваться, плачет.

Я не помню, как добежал. Не помню, как сорвал его с неё и отшвырнул в сторону. Помню только ярость — чистую, всепоглощающую, такую сильную, что мир окрасился в красный цвет. Помню, как бил его, как тащил в дом, как прижал к стене и достал пистолет. И в ту секунду я не думал ни о чём, кроме одного — он умрёт. Сейчас, здесь, от моей руки.

Брат. Родная кровь. Единственный, кто остался из семьи.

И мне было абсолютно плевать.

Я бы нажал на курок без малейших колебаний, если бы не она.

Её крик пробил пелену ярости, как удар молнии. Голос, полный отчаяния и страха, прорвался сквозь красную мглу в моей голове и заставил меня очнуться. Я обернулся и посмотрел на неё — на лицо, залитое слезами, на широко распахнутые глаза, полные ужаса.

Это отрезвило мгновенно, словно меня окунули в ледяную воду.

Я опустил пистолет. Не потому что одумался. Не потому что пожалел брата — его я не жалел ни на грош. А потому что не мог вынести мысли, что она увидит меня таким. Что в её памяти я навсегда останусь человеком, который убил своего брата у неё на глазах. Достаточно того, что в её памяти я уже насильник. Не хватало ещё добавить к этому образу и убийцу.

Но когда она отступила от меня, когда прошептала «не подходи» дрожащим голосом — это ударило больнее любой пули. Я увидел в её глазах именно то, чего так боялся. Страх. Неприкрытый ужас. Она снова меня боялась. И я собственными руками вернул её в тот кошмар, из которого она только-только начала выбираться.

Я был благодарен ей за то, что она остановила меня. Да, в тот момент я был вне себя от ярости, готовый на всё. Но если бы я убил Андрея, если бы нажал на курок... Я бы не простил себе этого. Никогда. Не из-за него — его я не жалел. Мы давно уже ненавидели друг друга, и он тысячу раз заслужил пулю в голову. За все попытки убить меня. За годы предательства. За то, что посмел к ней прикоснуться.

Но я не хотел становиться тем, кто убивает собственного брата. Я хотел отправить его в тюрьму, пусть гниёт там долгие годы, расплачивается за каждое своё преступление. Это была бы справедливость. Настоящая. А не выстрел в порыве ярости.

И всё же я солгал ей. Сказал, что не собирался его убивать. Что мне нужно было только признание. Что я бы остановился.

Ложь. Чистая, неприкрытая ложь.

Я не мог сказать ей правду. Не мог признаться, что в ту секунду я был готов переступить черту. Потому что тогда рухнуло бы всё, что я так старательно выстраивал. Всё, что я пытался ей показать — что я не чудовище. Что я способен быть другим. Что рядом со мной она может не бояться.

Сейчас она стояла в моих объятиях, а я гладил её по волосам и ненавидел себя. За ложь. За манипуляции. За то, что обманываю её, прикрываясь благими намерениями.

Но одновременно с яростью на себя, с ненавистью к собственной лжи, я наслаждался этим моментом. Её близостью, её теплом, её доверием, пусть и незаслуженным, выкраденным обманом.

Запах её волос кружил голову сильнее любого алкоголя. Ощущение её тела, прижатого к моему, сводило с ума. Я чувствовал каждый изгиб сквозь ткань футболки, каждое её движение, когда она всхлипывала или пыталась унять дрожь. Мягкость её груди, прижатой к моей грудной клетке. Тепло её дыхания. Руки, которыми она вцепилась в мою рубашку, словно боялась упасть. Всё это будило желание — тёмное, властное, почти животное, которое я едва сдерживал силой воли.

Хотелось большего. Хотелось целовать её, касаться, исследовать каждый сантиметр этого тела. Хотелось услышать её стоны, увидеть, как она краснеет под моими руками, почувствовать, как она отзывается на каждое прикосновение.

Но я сам сделал так, что не могу к ней прикоснуться. Своими же руками воздвиг между нами стену из страха и боли. И возможно, никогда не смогу её разрушить. Возможно, она навсегда останется для меня недостижимой, за непробиваемым барьером, который я сам и создал.

А она, похоже, поверила мне. Позволила прикоснуться, не оттолкнула, не убежала в ужасе. Просто прижалась и плакала у меня на груди.

Какая же она наивная. Доверчивая до глупости. Девочка из интеллигентной семьи, которая не знает, что такое настоящая ложь, настоящее предательство. Которая верит людям на слово, потому что сама никогда не врала. Она поверила Инге. Поверила мне. И у неё нет защиты от таких, как я. Совсем.

Как мне её отпустить после этого?

Я не хотел. Безумно не хотел отпускать её. Каждая клетка моего тела сопротивлялась этой мысли. Она должна быть рядом. Здесь. Со мной.

Она даже не осознает собственную сексуальность. Я понял это в театре. Платье на ней было скромное, почти пуританское. Но её жесты, плавные движения, сама манера держаться — всё это было настолько естественным, настолько непринуждённым, что действовало во сто крат сильнее любого откровенного декольте или разреза до бедра. Она не старалась привлечь внимание, но привлекала.

Я видел, как на неё поглядывали другие мужчины в зале, и это бесило меня до скрежета зубов. Каждый такой взгляд вызывал во мне желание подойти и врезать. Или лучше — просто увести её оттуда, подальше от чужих глаз, туда, где она будет только моей.

После спектакля я действительно собирался увезти её домой. Просто отвезти и отпустить. Вернуть к её жизни и больше не вмешиваться. Если бы её не отравили.