Андрей уже дрожал. Весь, с головы до ног. Страх наконец пробился через пелену алкоголя и наглости.

— Дима... да, да, это я! — залепетал он, спотыкаясь на каждом слове. — Я пытался... Я хотел тебя напугать, но я её не трогал! Элю не трогал! Никого не травил! Меня неделю назад вообще в стране не было, клянусь! Я не знаю ни про какой театр!

— Я не верю тебе, — процедил Молотов, и в его голосе не осталось ничего, кроме ледяной решимости. — Ты перешёл все границы. Я терпел, когда ты покушался на меня. Прощал, давал шансы, но ты посмел тронуть её. Теперь...

Он отвёл затвор. Резкий металлический щелчок разорвал тишину, прокатился по стенам, повис в воздухе. Этот звук был таким чётким, таким окончательным, что я поняла — после него уже не будет пути назад.

Оцепенение вдруг отпустило. Или я заставила себя стряхнуть его, не знаю. Но тело вдруг снова начало слушаться, мысли прорвались сквозь пелену шока. Молотов был настроен серьёзно. Это было видно по каждой линии его напряженного тела, по застывшему каменному лицу, по пальцу на спусковом крючке. Он собирался нажать.

Я не хотела, чтобы из-за меня убивали человека, даже такого. Даже того, кто только что пытался меня изнасиловать. Я не хотела нести это на себе. Не хотела, чтобы его смерть легла на мою совесть. И не хотела, чтобы Молотов стал убийцей собственного брата.

Ноги сами понесли меня вперёд. Я резко подбежала к ним и крикнула, не узнавая собственного голоса:

— Не надо!

Молотов обернулся. Взгляд, которым он на меня посмотрел, был полон такой ярости, что я едва не отпрянула назад. Но я заставила себя стоять. Смотреть на него, чувствуя, как слёзы катятся по щекам горячими дорожками. Смахнула их рукой, но они продолжали течь, не останавливаясь.

— Не надо, — повторила я тише, почти шёпотом, умоляюще. — Пожалуйста. Не делай этого.

Мы смотрели друг на друга. Секунда тянулась мучительно долго. Две. Вечность, застывшая в одном мгновении.

А потом что-то в его взгляде начало меняться. Ярость медленно отступала, уступая место чему-то другому. Глаза прояснились, черты лица смягчились. Он опустил пистолет. Разжал пальцы на горле брата, и тот сполз по стене на пол, всё ещё дрожа и хрипло дыша. Молотов отошёл на шаг назад, а потом резко шагнул вперёд и врезал Андрею в челюсть. Тот рухнул на пол без сознания.

Молотов убрал пистолет за пояс и начал подходить ко мне.

Я отступила.

Внутри всё сжалось от страха. Страха перед Молотовым. Я уже почти забыла это ощущение — когда его присутствие заставляет каждую клетку тела кричать «беги». За это время он стал другим в моих глазах: спокойным, заботливым, почти безопасным. Я позволила себе расслабиться рядом с ним, перестала вздрагивать от его взгляда.

А эта сцена напомнила мне, кто он на самом деле. Человек, который секунду назад держал собственного брата под дулом пистолета. Жестокий, беспощадный, способный переступить любую черту и даже убить.

— Не подходи, — выдохнула я, продолжая пятиться.

Он остановился. Лицо помрачнело, в глазах мелькнуло что-то похожее на боль. Он заговорил мягко, осторожно, словно боялся меня спугнуть:

— Эля... Элечка, я же просил тебя не заходить в дом. Тебе не нужно было это видеть.

— Ты бы убил его, — вырвалось у меня сквозь слёзы, голос дрожал. — Ты бы убил его прямо здесь.

— Нет. — Он резко покачал головой и сделал шаг ко мне, но я инстинктивно отступила ещё дальше. Он замер, поднял руки в примирительном жесте. — Эля, нет. Послушай меня. Я не собирался его убивать. Мне просто нужно было его признание. Понимаешь? Я должен был услышать правду от него самого. Что он пытался меня убить. Что все эти покушения — его рук дело. Мне нужны были его слова, доказательства. Но убивать... нет, я бы не стал.

— Не верю, — прошептала я, обхватив себя руками, словно это могло меня защитить. — Ты был готов. Я всё видела. Ты бы нажал.

— Я был зол, — признал он тихо. — Очень зол. Когда я увидел, что он пытался с тобой сделать... — Голос его сорвался, он сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Я не мог думать ни о чём. Но я бы не убил его, Эля. Клянусь. Я остановился бы.

Я стояла, дрожа всем телом. Слёзы всё текли, не останавливаясь. Всё, что произошло за последний час, навалилось разом. Попытка изнасилования, драка, эта сцена, пистолет, его ярость. Я не могла справиться со всем этим сразу.

— Эля, — позвал он снова, и в голосе его прозвучало что-то, от чего я невольно подняла на него глаза. Боль. Искренняя, глубокая. — Прости. Прости, что ты это увидела. Что тебе пришлось через это пройти. Я не хотел...

Я всё ещё не двигалась. Стояла и смотрела на него, пытаясь разобраться — кто этот человек передо мной? Тот, кто изнасиловал меня и держал взаперти? Тот, кто только что чуть не убил собственного брата у меня на глазах? Или тот, кто спас Славика, заплатив за операцию? Кто сажал цветы на могилах моих родителей? Кто возил меня на капельницы каждый день и следил, чтобы я принимала лекарства?

Кто он?

Он тем временем подошёл ближе, осторожно протянул руку к моему лицу. Я вздрогнула, но не отступила. Он провёл большим пальцем по моей щеке, вытирая слезу, а потом посмотрел на свою ладонь и показал мне.

— Эй, — сказал он тихо, — у тебя сажа на лице.

Я моргнула, не сразу поняв, о чём он.

— Это от кочерги, — выдохнула я.

Молотов удивлённо приподнял бровь.

— Кочерги?

— Я побила его кочергой, — повторила я тише, кивнув в сторону неподвижно лежащего Андрея. — Для мангала.

Молотов замер на секунду, будто переваривая информацию, а потом развернулся и подошёл к брату. Присел рядом на корточки, внимательно осмотрел его разбитое лицо. Рассечённая бровь, из которой всё ещё сочилась кровь. Распухшая губа. Синяки на скулах. Кровоподтёки на руках, груди, там, где футболка порвалась и была вымазана сажей. Следы от ударов кочергой были очевидны.

— Ого, — протянул он с какой-то странной смесью удивления и... гордости, что ли? — Ты его действительно хорошо отделала. Молодец.

Он поднял голову и посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Не буду тебя злить. Особенно если рядом есть кочерга.

Я даже усмехнулась. Еле заметно, но всё же. Что-то внутри чуть отпустило, напряжение ослабло. Молотов снова был тем спокойным человеком, к которому я привыкла за эти дни. Не тем чудовищем с пистолетом, а тем, кто мог пошутить даже в такой ситуации.

Я подошла ближе, посмотрела на бессознательного Андрея.

— А он вообще жив? — спросила я тихо.

Молотов протянул руку, нащупал пульс на его шее, задержал пальцы на несколько секунд.

— Жив, — подтвердил он спокойно. — Без сознания, но жив. Ничего смертельного. Правда, когда очнётся, пожалеет, что не помер.

— И что дальше?

Молотов поднялся, стряхнул невидимую пыль с рук и посмотрел на меня. Взгляд был ровным, деловитым, без тени эмоций.

— Сейчас вызову врача. Приведут его в чувство, залатают. А потом он повторит всё, что сказал здесь, следователю. Каждое слово. — Он бросил на брата взгляд, полный ледяного презрения. — После этого — тюрьма. Она давно по нему плачет. За все покушения на меня. — Пауза. Он перевёл взгляд на меня, и голос стал жёстче. — И за покушение на тебя.

Он достал телефон и сделал несколько звонков. Говорил коротко, чётко, отдавая распоряжения. Я стояла в стороне, обнимая себя руками, и смотрела то на неподвижного Андрея, то на Молотова, деловито расхаживающего туда-сюда с телефоном у уха.

И постепенно я начала ему верить, что он действительно не собирался убивать. Он вёл себя слишком спокойно, слишком собранно, будто всё шло по плану. Даже когда приехали врачи, даже когда следом появилась полиция, он оставался невозмутимым, объяснял ситуацию ровным голосом, показывал на брата, на меня, отвечал на вопросы. Ни тени той ярости, что была несколько минут назад.

Будто он всё это и правда заранее продумал.

Когда мы остались одни, Молотов снова подошёл ко мне. Взял за плечи, заглянул в глаза.