Но не на него.

На себя. На свою невыносимую слабость. На своё предательское тело, которое не отталкивает его руки. На своё больное сердце, которое замирает от его прикосновений. На свою жалкую, сломленную душу, которая позволяет — позволяет! — себе чувствовать что-то, кроме ненависти, к этому человеку.

Я ненавидела себя в этот момент больше, чем когда-либо.

Он оторвался от моих губ.

Медленно, неохотно. Словно каждый миллиметр расстояния причинял ему боль. Будто расставался не просто с моими губами, а с чем-то невероятно драгоценным, что может больше никогда не повториться.

Но не отстранился, не отошёл. Не вернулся на своё место за столом.

Монстр остался рядом слишком близко, нависая надо мной. Рука на моей шее — нежная, но властная. Пальцы обхватывали затылок, большой палец лежал на пульсирующей жилке, где бешено билась кровь. Чувствовал ли он, как колотится моё сердце?

Он прислонился лбом к моему лбу. Закрыл глаза, длинные тёмные ресницы легли тенью на щёки.

Я видела его лицо в нескольких сантиметрах, так близко, как никогда. Каждую чёрточку. Каждую ресницу. Тонкие морщинки в уголках глаз. Чёткую линию бровей. Тень щетины на подбородке и скулах. Небольшой шрам над левой бровью, который я раньше не замечала.

Монстр был красивым. Чертовски, несправедливо красивым.

Он дышал тяжело, неровно, прерывисто, каждый вздох отдавался в моей груди. Его грудь вздымалась и опускалась учащённо, будто он только что пробежал марафон. Или пережил что-то настолько важное, настолько сильное, что выбило всё дыхание.

Тепло его дыхания касалось моих губ — горячее, неровное, смешанное с моим. Мы были так невыносимо близко, что я не понимала, где заканчиваюсь я и начинается он. Чувствовала отчаянное биение сердца. Его? Моё? Не знаю. Может, оба слились в один бешеный ритм.

Я уже не знала ничего. Не понимала, что происходит. Кто я. Что я чувствую. Правильно ли это или ужасно неправильно.

Нужно было что-то сказать. Разорвать эту близость, эту опасную, обманчивую нежность. Напомнить — себе или ему — кто мы на самом деле. Что между нами.

Я собрала всю свою волю, каждый её жалкий, истрёпанный остаток, в кулак. Сглотнула. Заставила голос звучать максимально спокойно, ровно, без предательской дрожи, которая готова была сорвать каждое слово:

— Я понимаю. Долг увеличился. За брата тоже придётся расплатиться.

Слова повисли в воздухе между нами — холодные, жестокие, возвращающие нас из этой обманчивой нежности обратно в реальность.

Молотов выпрямился. Медленно, словно нехотя. Долго и пристально посмотрел на меня. В его глазах было что-то... боль? Разочарование? Злость? А может, всё сразу? Я не поняла. Не смогла прочитать, как всегда. Он был для меня закрытой книгой

Потом встал, развернулся и ушёл. Просто ушёл, не сказав ни слова. Тарелка супа так и осталась на столе нетронутой, остывающей, ненужной.

Я тоже встала из-за стола. Есть не хотелось, горло сжалось так, что казалось, и глоток воды не пролез бы. Ноги двигались сами, без моего участия. Вышла в просторный холл с высокими потолками, залитый вечерним светом.

Входная дверь была открыта настежь.

Я замерла, глядя на этот проём, за которым был мир. Потом шагнула. И ещё раз. Вышла на крыльцо и остановилась.

Эмоции были странными. Всепоглощающая радость — такая сильная, что хотелось кричать, смеяться, плакать — от того, что Славик будет жить. Ходить. Может быть сможет играть в хоккей. Жить нормальной жизнью, которую заслуживает.

И тут же странное, жуткое ощущение. Его жизнь взамен моей. Как будто судьба требует жертву. Как в тех древних легендах, где нужно отдать что-то ценное, чтобы получить желаемое. Я отдала себя. Своё тело, свою невинность, свою свободу. И получила жизнь брата.

Обжигающая, яростная злость — на себя. За то, что не чувствую того, что должна. За то, что только что позволила ему себя поцеловать. Не оттолкнула, не ударила, не закричала.

Много эмоций. Слишком много. Радость, благодарность, ненависть, стыд, страх — всё смешалось в один хаотичный ком, который застрял где-то в груди и не давал дышать. Пустота уже не была такой бездонной. Она начала заполняться. Совсем чуть-чуть, по капле, по крупице. Чем? Я не знала. Может, смирением. Может, надеждой. Может, чем-то, чему нет названия.

Было прохладно, на удивление прохладно для разгара лета. Воздух был влажным, свежим, насыщенным запахом дождя и мокрой земли. Капли поблескивали на траве, на листьях деревьев, на лепестках цветов, как маленькие бриллианты в остатках дневного света. Значит, был дождь.

Пока я сидела в своей комнате-клетке, вцепившись в телефон, здесь шёл дождь. Светило солнце. Дул ветёр. Мир продолжал существовать. А я даже не знала.

Небо затянуто тяжёлыми серыми облаками, но солнце всё ещё пробивалось сквозь них узкими золотыми полосками. Был почти закат: золотисто-розовый свет окрашивал край неба, делая облака похожими на расплавленный металл.

Какое же сегодня число?

Я остановилась, пытаясь вспомнить. Какой день недели? Когда он меня привез сюда? Сколько дней прошло? Считала в уме, восстанавливая потерянное время по крупицам. День за днём, ночь за ночью, бесконечные часы в четырёх стенах.

Вспомнила. Завтра год. Ровно год, как погибли родители.

Год, как моя жизнь разделилась на до и после. Год кошмара, борьбы, отчаянного выживания на грани возможного. Год, который закончился здесь — в доме монстра, в его постели, в его абсолютной власти.

Но зачем же я вышла?

Вопрос повис в голове. Сбежать? Воспользоваться открытой дверью, побежать по дороге, кричать, звать на помощь?

Нет.

Не для этого. Я даже не думала об этом всерьёз. Просто хотела выйти. Увидеть небо, а не потолок. Вспомнить, что за стенами этого дома есть целый мир. Подышать свежим воздухом, а не затхлым воздухом комнаты. Почувствовать хоть что-то живое — ветер на коже, траву под ногами, запах цветов.

Я не собиралась бежать.

И я теперь понимала — по-настоящему, всей душой понимала — тех женщин, о которых читала когда-то в новостях. Тех, чьи истории мелькали в криминальной хронике и заставляли меня думать: «Почему они не ушли? Почему терпели?»

Жертвы домашнего насилия, которые живут годами с мужьями-тиранами, но не уходят. Не собирают вещи, не бегут к родственникам, не обращаются в полицию. Жертвы торговцев людьми в борделях и подвалах, которые не кричат, не зовут на помощь, а покорно возвращаются к сутенёрам.

Раньше я не понимала. Думала: «Почему не боретесь? Почему не бежите?» А теперь знала. Потому что не так-то просто убежать от того, кто сильнее. Не физически, хотя и это тоже. А сильнее волей. От того, кто подавил тебя изнутри, сломал, забрал способность сопротивляться. Для такого контроля не нужны цепи и замки. Клетка строится в голове. И из неё не выбраться, даже когда дверь открыта настежь.

Вот и я не планировала никуда бежать.

Я оказалась слишком слабой. Или слишком сломленной. Или и то, и другое вместе. Не знаю. Признавать это было больно.

Обуви у меня не было. Я вышла прямо в белых домашних носках, которые он мне принес вместе с одеждой. Спустилась с крыльца. Ступеньки были холодными, скользкими от влаги. Носки мгновенно промокли насквозь, стали тяжёлыми, прилипли к ступням неприятной мокрой тканью. Ногам стало противно — мокро, холодно, липко, будто я наступила в лужу.

Но я продолжала идти. Шла дальше, не останавливаясь, по мокрой траве.

Трава была высокая, густая, мягкая под ногами. Щекотала лодыжки длинными стебельками. Я вдыхала запах — такой свежий, чистый, земляной, смешанный с ароматом цветов и влажной листвы. Запах жизни. Запах свободы, которой у меня больше не было.

Кто бы мог подумать, что у монстра возле дома растут цветы?

Розы — алые, белые, нежно-розовые — росли аккуратными рядами вдоль каменной дорожки. Ухоженные, подстриженные, явно за ними кто-то тщательно следит. Лилии — высокие, величественные, гордые — возвышались среди зелени, их крупные бутоны ещё не раскрылись полностью.