И даже ромашки. Целая полянка у самого края участка.

Ромашки. Мои цветы.

Я подошла к высокой голубой ели, что росла в дальнем углу сада. Огромная, древняя, раскидистая, с густыми лапами, которые спускались почти до самой земли. Маленькие прозрачные капельки дождя висели на каждой иголке, сотни, тысячи крошечных хрустальных бусин, сверкающих в остатках вечернего света.

Остановилась под деревом. Протянула руку и оттянула нижнюю ветку вниз, ближе к лицу. Иголки кольнули ладонь, но несильно. Потом отпустила.

Ветка взметнулась вверх, и капли сорвались с неё дождём.

Они упали на меня — на лицо, на закрытые веки, на губы, на волосы, на футболку. Холодные, свежие, чистые.

Я стояла неподвижно и смотрела, как капли медленно стекают по моим рукам, оставляя холодные мокрые дорожки. Они стекали по шее, скатываясь под воротник футболки. О чём я думала? Ни о чём конкретном. Мысли были размытыми, нечёткими, как эти самые капли на иголках ели. Просто стояла и смотрела в никуда.

Чувствовала, как влага впитывается в ткань футболки, делая её тяжёлой и липкой. Как холод постепенно пробирается под кожу, проникает глубже, к самым костям. Как я стою здесь — мокрая, почти босая, совершенно потерянная. Не знающая, кто я теперь и что со мной будет дальше.

Я подняла глаза, медленно и неохотно, словно что-то подсказало мне посмотреть туда.

И встретилась взглядом с Молотовым.

Он сидел в беседке, той самой на которую я вылезла через окно в панике и страхе. Сидел, небрежно откинувшись на спинку деревянной скамьи, вытянув длинные ноги. И снова курил. Сигарета тлела между пальцами, тонкая струйка дыма медленно поднималась вверх, растворяясь в густеющем сумеречном воздухе.

Монстр смотрел на меня не отрываясь. Просто смотрел — без улыбки, без хмурости, без видимых эмоций. Лицо было абсолютно непроницаемым, как всегда. Маска, за которой я не могла разглядеть ничего. Или просто не умела читать его, как не умею читать чужие языки.

Я медленно пошла дальше. Прошла мимо беседки, всего в нескольких метрах от него. Не остановилась, не отвела взгляда, не ускорила шаг. Просто шла своим путём, словно его здесь не было.

Чувствовала его глаза на себе — тяжёлые, жгучие, пристальные, оценивающие каждое моё движение. Этот взгляд давил на плечи, на спину, заставляя напрячься.

Но он меня не остановил. Не окликнул. Не произнёс ни слова. Не встал со скамьи, не пошёл следом, не схватил за руку.

Просто продолжал сидеть и курить. И смотреть.

Видимо, решил, что я не решусь сбежать. В мокрых носках, без обуви, без верхней одежды, без телефона, в футболке и штанах. И он был абсолютно прав.

Я остановилась, увидев огромную собаку.

Это была помесь кавказской овчарки с кем-то ещё, может, алабаем, может, какой-то другой крупной породой. Огромная, мощная, с густой серо-коричневой шерстью и умными тёмными глазами. Она сидела возле массивной деревянной будки, которая выглядела как настоящий домик, и просто смотрела на меня. Спокойно, оценивающе, без агрессии, но и без дружелюбия.

Я не испугалась. Никогда не боялась собак. Я всегда любила их, с детства. Мы с родителями часто брали собак из приюта на передержку, выгуливали, играли с ними. Собаки чувствовали людей лучше, чем люди друг друга.

Осторожно сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Не знала, как он отреагирует. Огромный пёс вполне мог быть агрессивным к незнакомцам. Мог зарычать, залаять, предупредить, чтобы я не подходила.

— Привет, — сказала я тихо, чуть присев, чтобы быть на его уровне. — Привет, большой. Можно к тебе подойти?

Пёс продолжал внимательно смотреть на меня, слегка наклонив массивную голову набок. Изучал, принимал решение.

А потом медленно поднялся на огромные, мощные лапы и его хвост начал слегка вилять из стороны в сторону.

Я улыбнулась. Протянула руку ладонью вверх, давая ему обнюхать. Он осторожно подошёл, ткнулся влажным носом в мою ладонь, фыркнул.

Затем ещё ближе. Я погладила его по голове. Шерсть была густой, тёплой, немного влажной от вечерней сырости. Он прижался, подставляясь под руку, явно наслаждаясь прикосновением.

А потом он совсем потерял бдительность и завалился на спину прямо у моих ног, подставляя огромный мохнатый живот.

Я опустилась на колени в мокрую траву, не обращая внимания на холод и влагу, и стала гладить его живот. Он блаженно прикрыл глаза, задние лапы смешно подрагивали, хвост метался по земле.

У монстра есть собака.

Мысль была странной, нелепой. Монстры не заводят собак. Не заботятся о живых существах. Не строят им домики-будки. Не...

— Он обычно не подпускает к себе незнакомых.

Голос за спиной, спокойный, негромкий, без угрозы.

Я даже не вздрогнула. Не обернулась. Продолжала гладить пса, который довольно повизгивал.

В голове мелькнула мысль сказать что-то колкое, резкое. Нагрубить. Напомнить, кто он и что сделал. Защититься словами, раз другой защиты у меня нет.

Но я не смогла.

Не смогла нагрубить человеку, который спас жизнь Славе. Который дал брату шанс ходить, жить, быть счастливым. Как бы я ни ненавидела его за то, что он сделал со мной, я была обязана ему за брата. И это связывало мне язык крепче любых цепей.

Я просто промолчала, продолжая гладить пса.

— Его зовут Зевс, — сказал он после паузы.

— Зевс, — повторила я, почёсывая собаку за ухом. — Тебе подходит это имя.

— Любишь собак?

Я кивнула, не оборачиваясь.

— Очень.

Зевс внезапно перевернулся, вскочил на лапы и радостно затрусил к Молотову, виляя хвостом так активно, что всё его огромное тело раскачивалось. Тот присел, ласково потрепал пса по загривку, за ушами. Зевс запрыгал на месте от радости, оставляя грязные следы лапами на его тёмно-синей рубашке. Молотов даже не поморщился, он продолжал играть с ним, похлопывая по бокам, отталкивая, когда тот пытался лизнуть лицо.

Я смотрела на эту картину и не могла поверить своим глазам.

Монстр играет с собакой. Улыбается. Не той холодной, жёсткой полуулыбкой, что я видела раньше, а настоящей, тёплой, почти мягкой. Голос у него другой — ласковый, добрый, когда он что-то говорит псу.

Кто этот человек?

Я замёрзла. Совсем. Холод пробрался под кожу, дрожь прошла по спине. Я инстинктивно сложила руки на груди, пытаясь согреться, но это не помогало. Влажная футболка прилипла к телу, носки хлюпали на ногах.

Молотов оценивающе посмотрел на меня.

— Ты промокла. — Он выпрямился, отстранив Зевса. — Заболеешь. Пойдём в дом.

Не приказ. Не требование. Просто... констатация и предложение.

Я не ответила. Просто поплелась к дому медленно и неохотно. Он шёл за мной. Не рядом, не хватая за руку, не подгоняя. Просто следом, на расстоянии.

Зашла в дом, остановилась в холле. Под ногами расползались мокрые грязные следы. На светлой мраморной плитке они выглядели особенно отчётливо, портя безупречный вид. Должна была снять носки, наверное. Но не было сил. Я просто стояла, не зная, что делать дальше.

— Если хочешь, можешь побыть здесь, — сказал он, кивнув в сторону гостиной. — Или иди к себе.

Я стояла, не зная, что сказать, что делать, куда себя деть. Молчала, судорожно сжимая руки на груди, чувствуя себя странно — потерянно, расщеплённо, будто я смотрю на себя со стороны.

Впервые за все эти дни я словно проснулась после тяжёлого, душного сна. Очнулась. Вернулась в реальность. И эта реальность была непонятной, размытой, лишённой чётких граней. Я не понимала, что со мной происходит. У меня было много вопросов — к нему, к себе, к этой ситуации. Но я не знала, как их задать. Не знала даже, чего я хочу. Злиться? Благодарить? Плакать? Кричать? Всё смешалось в один клубок, который я не могла распутать.

Но было одно желание. Одно единственное, которое я обязательно должна была озвучить. Нет, не сбежать отсюда. Не просить отпустить меня домой. Другое. Более важное.

— Я хотела бы... — голос прозвучал хрипло, сдавленно, будто я не говорила целую вечность. Я сглотнула, пытаясь собраться, и продолжила твёрже: — Я хотела бы поехать завтра на кладбище.