Она обвила его ногами, притягивая его глубже, её руки скользнули по его вспотевшей, могучей спине, инстинктивно избегая забинтованной раны. Они двигались вместе, найдя свой, ни на что не похожий ритм, их дыхание смешалось в едином порыве, их взгляды были прикованы друг к другу. В её глазах, тёмных и бездонных, он видел не боль, не использование, не покорность. Он видел то же самое отчаянное, обоюдное признание — признание в том, что в этом аду, созданном из боли, они нашли друг в друге не врага, не трофей, а единственное возможное пристанище. Он наклонился, прижавшись лбом к её лбу, его шёпот был горячим, прерывистым и абсолютно искренним: «Ты так прекрасна... Ты так чертовски... ценна...»

Его кульминация настигла его с тихим, сдавленным стоном, который он приглушил, прижавшись лицом к её шее, впиваясь губами в её кожу. Они замерли, их тела все еще соединены, тяжело дыша, сердцебиение одного отдаваясь в груди другого.

Он осторожно, почти с нежностью, отделился от нее и лег рядом, на спину, уставившись в тёмный свод грота. Она повернулась к нему, положив голову ему на здоровое плечо, её дыхание постепенно выравнивалось. Его рука, сильная и тяжёлая, обвила её, прижимая к себе, не как собственность, а как самое хрупкое и важное, что у него осталось.

Никто не говорил ни слова. Никаких признаний в любви, которые были бы кощунством в этом месте. Никаких обещаний на будущее, которого могло и не быть. Было лишь немое соглашение, запечатанное теплом их тел, тихим, умирающим треском огня и сокрушительной тяжестью совместно пережитого опыта — боли, ненависти, падения и этого странного, нового начала, — который связал их теперь прочнее любых клятв.

Весть о том, что они не просто выжили в аду живого ангара, а вернулись с медикаментами и без потерь, облетела «Улей» быстрее, чем любая официальная новость. Но вместе с ней ползли и другие, более тихие слухи. Перешёптывались у котлов с похлёбкой, бросали взгляды исподтишка: о том, как Марк не впал в свою обычную слепую ярость, а действовал с холодной, хирургической точностью; о том, как они с Алисой двигались и думали как единый механизм, предвосхищая действия друг друга; и, конечно, о том, что они провели ночь вдвоём за стенами лагеря.

Горн встретил их в своём штабе скупой, деловой благодарностью, разбирая принесённые медикаменты. Но в его усталых, запавших глазах читалось нечто большее — тревога. Их растущий, немой авторитет был опасным даром в и без того хрупком балансе сил.

— Сайлас активизировался, — мрачно сообщил он, когда дверь закрылась, и они остались одни. — Его проповеди теперь звучат громче и увереннее. Он говорит, что выживание — удел слабых, тех, кто боится посмотреть правде в глаза. Что настоящая сила — не в том, чтобы строить стены против этого мира, а в том, чтобы принять его правила и стать его частью. Ваш вчерашний успех... он лишь подлил масла в огонь. Для его последователей вы — живое доказательство, что «старая гвардия» ещё не выдохлась, а значит, её нужно ломать с удвоенной силой.

— Какие правила? — резко, почти рычаще, спросил Марк, отчего его перебинтованная рука дёрнулась. — Правила душевнобольного, который сам не знает, во что верит?

Горн тяжело вздохнул, его взгляд уставился в потолок, будто в трещинах он читал хронику их общего безумия.

— Я давно его знаю. Мы попали сюда почти одновременно, в одной из первых «волн». Вначале он был... другим. Обычным, немного циничным, но хорошим парнем. Надёжным бойцом. Рубака, но с головой. — Горн на мгновение замолча, вспоминая. — А потом его группа попала в засаду в самых Глубинах, у самых истоков Скверны. Вытащили только его одного. Он пролежал трое суток в луже почти что чистой, концентрированной Скверны, пока наши разведчики не нашли его по слабому сигналу. Она не съела его. Не мутировала. Она... говорила с ним. Шептала что-то на языке боли и трескающихся костей. С тех пор он... изменился. Переродился. Он уверен, что Скверна — это не болезнь и не наказание. Это — откровение. Новый завет. А боль... боль — это не враг, а плата за силу. Пропуск в новый мир.

Эта история повисла в душном воздухе штаба, придавая новое, зловещее измерение фигуре Сайласа. Он был не просто маниакальным лидером или амбициозным властолюбцем. Он был фанатиком, уверовавшим в своего уродливого бога, пророком, получившим откровение в адской купели.

— Он считает себя избранным? — уточнила Алиса, её аналитический ум уже обрабатывала новые данные.

— Хуже, — Горн мрачно покачал головой. — Он считает себя проводником. Тем, кто должен помочь другим «прозреть». Он не хочет просто власти над лагерем. Он хочет обратить всех в свою веру. Или уничтожить тех, кто откажется. Для него выживание по моим правилам — это ересь. А ваш успех... ваш контроль... это вызов его доктрине.

Выйдя от Горна, они сразу, кожей, почувствовали перемену в атмосфере лагеря. Взгляды, которые раньше были просто настороженными или откровенно враждебными, теперь делились на два четких типа: в одних читалась робкая, ещё не осознанная надежда («Может, и правда есть другой способ?»), в других — жгучая, почти физическая ненависть («Предатели. Идут против естественного порядка»).

Именно в этот момент, словно возникнув из самой тени стены, к ним подошла Мэйра. Её появление было всегда бесшумным, но теперь в нём чувствовалась преднамеренность.

— Сайлас хочет вас видеть, — произнесла она своим ровным, безжизненным голосом, не выражающим ни угрозы, ни приглашения. — У фонтана. Сейчас.

Марк и Алиса молча обменялись взглядами. Вопросов не было. Отказаться значило признать страх, показать слабость, и Сайлас использовал бы это против них. Они кивнули почти синхронно.

Сайлас ждал их у старого, безводного фонтана, чья чаша была покрыта ядовитым, пульсирующим фиолетовым мхом. Он не ухмылялся своей обычной масляной ухмылкой. Его лицо было спокойным, почти отрешенным, и сосредоточенным.

— Поздравляю, — начал он, его голос был ровным, бархатным, но в нём чувствовалась стальная, пружинистая готовность. — Вы доказали, что можете быть эффективны. Дисциплинированны. Даже... изобретательны. Но эффективны для чего? — Он сделал театральную паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. — Для того, чтобы этот лагерь, эта жалкая пародия на прошлое, дышал чуть дольше? Чтобы отсрочить неизбежное, подкладывая новые камешки под плотину, которую всё равно снесёт?

— У тебя, выходит, есть рецепт этого «неизбежного»? — холодно, с ледяной вежливостью спросила Алиса, её взгляд был направлен на него, как прицел.

— Есть, — его глаза вспыхнули тем самым внутренним светом, о котором говорил Горн — светом фанатичной уверенности. — Прекратить цепляться за призраки. Вы же видели, на что способен этот мир. Вы были в его чреве. Вы видели, как он дышит, как он растёт, как он реагирует! Скверна — это не яд. Это — очищение. Естественный, безжалостный и прекрасный в своей чистоте отбор. Я не просто выживаю в ней. Я стал её голосом. Её волей. Я научился слушать её шёпот и понимать её песнь. И я могу не просто выживать. Я могу заставить её служить мне. А через меня — и тем, кто окажется достаточно силён, чтобы последовать.

Он сделал паузу, давая своим словам, как яду, просочиться в сознание.

— Присоединяйтесь. Хватит цепляться за обломки рухнувшего мира. Давайте строить новое. Сильное. Жестокое. Реальное. Здесь и сейчас. Мы будем не жертвами в чужой игре. Мы будем хозяевами. Игроками. Творцами.

Это было не предложение. Это был ультиматум. Испытание.

Марк шагнул вперёд, его тень накрыла Сайласа. В его позе не было прежней слепой агрессии, лишь непоколебимая твердь.

— Мы видели, к чему ведёт твой путь, Сайлас. Стать частью боли, принять её как единственную реальность — не значит стать сильным. Это значит перестать быть человеком. Это значит сдаться.

Сайлас рассмеялся, но в его смехе не было ни капли радости или веселья — лишь ледяное, бездонное презрение.