Она посмотрела на него. Не как на врага. Не как на союзника. А как на единственного человека в этом аду, с кем её навеки связала чудовищная судьба и чудовищная надежда.

— Она выбрала нас не случайно, Марк. Нашу ненависть. Нашу ярость. Наше падение. Она сочла нас идеальными образцами определённого типа страдания. Может быть... именно поэтому у нас есть шанс. Потому что мы — те, кто прошёл через самое дно. И если даже мы сможем найти в этой тьме что-то, кроме злобы... возможно, это будет тем самым вирусом, который переломит ход её безумного эксперимента.

Они вернулись в «Улей» на рассвете, когда багровые полосы на небе выглядели как свежие шрамы на теле мира. Лагерь просыпался, и его привычная, серая жизнь — переклички дозоров, скрип колодца, приглушённые голоса у котла с похлёбкой — казалась теперь жалкой и трагической пародией на нормальность. Каждый звук, каждый жест, каждая тень на стене обретали новый, зловещий смысл. Они были не просто выжившими. Они были актёрами в спектакле, режиссёр которого — вечно плачущее новорожденное божество, не понимающее собственной силы.

Марк и Алиса молча прошли к командному пункту Горна, их шаги отдавались в утренней тишине пустыми, гулкими ударами, будто они шли по крышке гроба. Они несли не отчёт. Они несли чуму осознания.

Горн встретил их за своим походным столом, заваленным картами, испещрёнными пометками о передвижениях тварей и зонах скверны. Он выглядел не просто уставшим — выцветшим, как фотография, долго пролежавшая на солнце.

— Ну? — спросил он, отложив затупившийся карандаш. В его глазах теплилась слабая, почти угасшая искра надежды, последняя свеча в подвале его души. — Фильтры? Хоть что-то, что можно поставить, починить, использовать? Хоть какая-то слабость в обороне этой... штуки?

Алиса молча положила на стол кристаллический диск. Он лежал на пергаментной карте, как чёрная, пульсирующая язва, проказа на теле их реальности.

— Мы нашли не слабость. Мы нашли диагноз. Объяснение тому, почему любое оружие бессильно. Оружие предполагает врага. А здесь... врага нет.

Она вставила диск в свой планшет и включила его, развернув экран к Горну. Марк стоял чуть поодаль, прислонившись к косяку двери, скрестив руки на груди. Он не смотрел на экран, он наблюдал за Горном, за каждой морщинкой на его лице, за каждым изменением в его осанке, ожидая того же ошеломления, что пережили они сами.

Горн читал молча. Сначала его лицо выражало привычный скепсис, взгляд скользил по строчкам, как по донесению о ещё одной аномалии. Затем брови медленно поползли вверх, на лбу залегла глубокая складка — настороженность, смешанная с недоверием. И, наконец, наступила третья стадия. Медленное, неотвратимое, леденящее душу понимание. Цвет сбежал с его лица, кожа приобрела землистый, болезненный оттенок. Когда он добрался до последней аудиозаписи Элиаса, его рука непроизвольно сжалась в кулак, костяшки побелели так, что кожа на них натянулась, готовая лопнуть. Он сидел неподвижно, но казалось, всё его тело кричало.

Он откинулся на спинку скрипящего кресла, и его взгляд утонул в трещинах на потолке, будто ища там ответа, которого не было.

— Колыбель, — наконец произнёс он, и это слово прозвучало не громко, но с такой сокрушительной тяжестью, что казалось, стены барака содрогнулись. — Мы все это время... пытались выжить... в колыбели. Сумасшедшего младенца-бога. Мы строили стратегии, хоронили друзей, боролись за каждый день... внутри новорождённого разума, пока он копается в наших мозгах.

— Не сумасшедшего, — поправила Алиса. Её тон был слишком клинически точным, но в нём уже не было прежней отстранённости. Теперь в нём была тяжесть врача, ставящего смертельный диагноз. — Неспособного к иному восприятию. Травмированного с момента рождения. Его сознание сформировалось в боли и на боли. Другого опыта у него нет. Оно не злое. Оно — слепое и глухое ко всему, кроме страдания. Для него наша боль — это единственный понятный язык.

— Какая, к чёрту, разница, глухое оно или злое?! — голос Горна внезапно сорвался, в нём впервые зазвучала сдавленная, бессильная ярость, направленная не на них, а на всю чудовищную нелепость их бытия. Он ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть банку с гвоздями. — Он плачет, а мы тонем в его слезах! Он кричит, а мы сходим с ума от его крика! Мы для него игрушки! Погремушки, которые он трясёт, чтобы услышать знакомый звук... звук ломающихся костей и душ! Что ОНО вообще такое?

Он резко встал, с силой проведя ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя липкую паутину этого откровения. Его плечи, всегда такие прямые, сгорбились под невыносимой тяжестью.

— И что вы предлагаете? Накормить его с ложки? Спеть ему колыбельную? Обнять и сказать, что всё будет хорошо? Пока он нечаянно не раздавит нас в порыве истерики? Это бред!

— Я предлагаю не делать хуже, — твёрдо, почти грубо, сказал Марк. Его низкий голос, привыкший к рыку, теперь врезался в истерику Горна, как обух топора, заставляя того замолчать. — Мы теперь знаем, что это не враг. Это... экологическое бедствие. Стихия, наделённая сознанием. Или что-то неизвестное ранее. Стихию нельзя победить в лоб. Можно только попытаться её переждать. Или... попытаться понять её поведение, чтобы не попадать под самый удар.

— А пока мы будем «изучать поведение», она продолжит пожирать моих людей! — рявкнул Горн, тыча пальцем в сторону двери, за которой слышались голоса — живые, настоящие голоса тех, за кого он отвечал. — Каждый день кто-то не возвращается! Каждый день я теряю их! И теперь я должен сказать им, что их гибель — это не подвиг, не борьба с врагом, а... что? Побочный эффект божественных колик или приобретения новых навыков?

— Знание — это уже инструмент, — парировала Алиса, её голос оставался ровным, но в нём зазвучала сталь. — Раньше мы сражались с тенью, не зная, что отбрасывает её гигант. Теперь мы знаем природу гиганта. Мы знаем, что его сила — это боль. Его язык — страдание. Любая наша попытка атаковать его напрямую, ответить насилием на насилие, лишь усилит его. Мы не раним его. Мы кормим его. Своей яростью, своим страхом, своим отчаянием. Каждая наша атака — это подтверждение его картины мира.

Она сделала шаг вперёд, её взгляд был пристальным и неотвратимым.

— Ваши люди держатся, потому что верят в порядок. В долг. В смысл. Это их щит. Щит Сайласа и ему подобных — принятие этой боли как единственной реальности, обожествление её. Но оба эти подхода... они играют по правилам, которые установило это дитя. Оба подтверждают его картину мира. Мы должны найти способ выйти за эти правила. Нарушить его сценарий.

В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая, как свинец. Горн медленно опустился обратно в кресло. Казалось, из него выкачали весь воздух. Он был солдатом до мозга костей, а ему предлагали сдаться в войне, которой не существовало.

— Хорошо, — Горн с силой выдохнул, и в этом выдохе была капитуляция. Его ярость угасла, сменившись всепоглощающей, тотальной усталостью, которая была страшнее любого гнева. — Допустим. Что дальше? Каков ваш... медицинский прогноз, доктора? — он бросил этот вопрос им обоим, и в его глазах читалась не надежда, а отчаянная потребность в руководстве к действию, любом действии.

Алиса обменялась взглядом с Марком. В его тёмных, всегда настороженных глазах она не увидела согласия — его ещё не могло быть. Но она увидела готовность слушать. Готовность не ломать, а думать. Это было бесконечно больше, чем она могла ожидать ещё несколько дней назад.

— Мы изучаем симптомы, — сказала она, возвращая взгляд к Горну. — Мы ищем закономерности. Всплески скверны, нашествия тварей, мутации... это не случайные атаки. Это приступы. Истерики. Приступы боли, страха, одиночества. Если мы сможем их предсказывать... если мы поймём, что их провоцирует... возможно, мы найдём способ их смягчить. Не победить. Не остановить. Смягчить. Чтобы выиграть время.

— Время для чего? — спросил Горн, и в его голосе звучала не надежда, а лишь горькая необходимость знать, ради чего теперь стоит терять людей.