Алиса покачала головой, её лицо было серьёзным.

— Пока что здесь, в лагере, шанс выжить выше. Мы ещё слишком слабы. И слишком мало знаем. Выйти за стены сейчас — это самоубийство.

Он не стал спорить, лишь кивнул. Впервые её осторожность не вызвала у него раздражения, а показалась разумной.

Они научились понимать друг друга без слов. Он видел, как она морщится, делая слишком резкое движение, и молча пододвигал ей опору. Она замечала, как он инстинктивно ищет её взгляд, входя в незнакомое помещение, и коротким кивком подтверждала:

«Я здесь, всё в порядке»

Это было страшнее любой ссоры — эта молчаливая координация, выросшая на дрожжах взаимного спасения. Это было признанием, что они — часть одной системы, где поломка одного ведёт к гибели другого.

Однажды вечером, сидя у общего костра, они услышали, как один из ветеранов, старый рубака со шрамом через пустой глаз, рассказывал кому-то о «Певце Бездны» — не как о суеверии, а как о реальной силе, что искажает разум и насылает кошмары, что шепчет из самых тёмных углов сознания, пока не останется лишь пустота.

Алиса, не глядя на Марка, тихо сказала, почти шёпотом:

— Элиас не врал. Это... реально.

— Похоже, что да, — так же тихо отозвался он, и его плечо на сантиметр приблизилось к её плечу, будто для защиты от этого леденящего знания, от той тьмы, что жила теперь и в них самих. — Это объясняет те голоса... на окраинах сознания.

Это было всё. Но в этом простом согласии, в этом признании общей уязвимости перед чем-то большим, чем твари, было больше доверия, чем во всех их прошлых словесных баталиях. Они больше не были одиноки в своём знании. Их двое.

Именно в эти дни Марк с отвращением и ужасом осознал, что его желание к ней стало ещё острее и извращённее. Раньше оно было простым, почти животным — прижать, взять, заставить замолчать этот ядовитый рот, доказать своё превосходство. Теперь же оно усложнилось, стало опаснее. Его тянуло не только к её телу, к тому, как её штаны облегали её стройные бёдра, когда она наклонялась, но и к этой новой, хрупкой тишине между ними. Ему хотелось не просто обладать, а... что? Защищать? Быть рядом? Слышать, как она тихо ругается во сне, и знать, что это он — причина этого сна, что её кошмары — это и его кошмары?

«Чёрт, да ты совсем ебанулся, — пронеслось у него в голове с ясностью, рождённой болезнью. —

Она тебя на нож хочет посадить, а ты тут о какой-то... защите думаешь».

Но это не помогало. Он ловил себя на том, что наблюдает, как огонь играет в её рыжих волосах, как она чуть склоняет голову, обдумывая очередной маршрут, как её губы шевелятся, когда она о чём-то молча размышляет. И его сердце сжималось от странного, непривычного чувства, в котором злость и желание смешивались с чем-то тревожным и тёплым, как тот самый ожог от скверны — болезненно, но даруя силу. Он ненавидел эту слабость. И боялся её.

Однажды ночью она проснулась от кошмара — не о тварях, а о падении в пустоту, о том, что её никто не поймает, что она летит в никуда, и с каждым метром от неё отваливаются куски памяти, личности, самой сути. Она резко села на постели, сердце бешено колотилось, выстукивая ритм паники. И увидела, что он не спит. Он сидел, прислонившись к стене, и смотрел на неё через темноту, и в его взгляде не было вопроса. Было понимание, как будто он только что вернулся из того же самого места, из той же бездны.

— Всё нормально, — тихо сказал он. Не «заткнись», не «что ты опять разоралась». А «всё нормально». И в этой простоте, в этой тихой констатации факта, была странная, почти невыносимая нежность, которой между ними никогда не должно было быть.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово, комок стоял в горле. Она снова легла, повернувшись к нему спиной. Но на этот раз его присутствие за спиной не было угрозой. Оно было... надёжным. Щитом. Твёрдой скалой в этом безумном падении. И это было самой опасной иллюзией из всех, потому что она так отчаянно хотела в неё верить.

Утром они снова были немного другими. Молчаливыми, но не враждебными. Осторожными, но не закрытыми. Между ними повисло невысказанное, обжигающее знание: они видели друг друга без масок, уязвимыми, отравленными, обезумевшими от страха, и не воспользовались этим. Не нанесли удар. В мире, построенном на законе «убей или будь убит», это было чудом. Или страшной ошибкой.

Их перемирие было хрупким, как первый лёд. Любое неверное слово, любой резкий жест могли его разбить, и тогда они утонули бы в ледяной воде старой ненависти. Они оба это знали. Он знал, что однажды снова сорвётся на похабную шутку, чтобы проверить границы, чтобы оттолкнуть эту слабость, которую она в нём рождала. Она знала, что однажды снова вонзит в него слова, как отточенный клинок, чтобы защитить свои рубежи, чтобы напомнить себе и ему, кто они друг для друга. Но пока что это хрупкое перемирие было всем, что у них было. И в аду «Гримуара», где каждый выдох мог стать последним, даже такая обманчивая, шаткая надежда на то, что ты не один, казалась бесценным даром. Она была первым проблеском чего-то человеческого в мире, созданном для страдания. И оба боялись, что этот проблеск окажется всего лишь очередной, самой жестокой иллюзией, которую приготовила для них Скверна.

Их хрупкое перемирие продлилось ровно до того вечера, когда один из выживших, бывший химик-органик с трясущимися руками и безумным блеском в глазах, торжественно выставил на общий стол глиняный, засаленный пальцами, кувшин.

— Самогон, — хрипло ухмыльнулся он, и его улыбка была похожа на оскал. — Из тех самых галлюциногенных грибов. Очистил, как мог. Смерть или кайф. Кто смелый?

Алиса, воспользовавшись моментом, пока Марк с кем-то спорил, подсела к химику.

— Слушай, я хотела спросить... Ресурсы. Откуда они здесь? Дерево, металл... Это же аномалия.

Химик, который представился Лексом, безумно ухмыльнулся.

— Милочка, а кто его знает. Что-то мир производит сам — эти грибы, слизь, скверну. Что-то... было тут всегда. Как будто декорации. Камни, песок... Я не задумывался. Не до того. Выжить надо.

— А навыки? — не отступала Алиса. — Почему никто не использует свои способности? Я видела, как вы сражаетесь. Только сила и ловкость.

Лицо Лекса сразу помрачнело. Он нервно облизал губы.

— А с ними, милочка, связываться — последнее дело. Каждый раз, как используешь эту... дрянь, ты немножко сходишь с ума. Отдаёшь кусочек себя. Сначала кайфуешь от силы, а потом ловишь себя на мысли, что не помнишь, как звали мать. Или что готов съесть палец, лишь бы почувствовать вкус. Они стирают тебя. Делают ближе к... нему. Мы здесь стараемся выживать по-тихому. По-человечески. Насколько это возможно.

— А что происходит, когда кто-то умирает? — тихо спросила Алиса.

— Исчезает, — Лекс мрачно хмыкнул. — Тело... растворяется. Становится частью Скверны. Туман, слизь... Иногда кажется, что в лишайниках на стенах проступают знакомые лица. Хочешь узнать наверняка — придётся умереть. Не советую.

— А «Эгида»? Вы что-нибудь слышали о них? Может, попытки связи были?

Лекс посмотрел на неё своими безумными глазами, и в них на мгновение мелькнуло что-то пустое, запрограммированное.

— «Эгида»... — он повторил слово, будто впервые слыша его. — Странное слово. Не помню, чтобы такое было...

От его уклончивого ответа, от этого внезапного отсутствия любопытства, по спине Алисы пробежали мурашки.

«Он ненастоящий, — пронеслось у неё в голове. — Часть декораций. Система вставила его сюда, чтобы заполнить пустоту.»

Вслух она ничего не сказала, лишь поблагодарила и отошла, сжавшись от холода, исходящего не от стен, а изнутри.

«Улей» жил по законам короткой, отчаянной передышки между кошмарами. Алкоголь, даже отравленный и безумный, был здесь священным даром, кратким отпуском из ада. Марк, не глядя на Алису, с нарочитой бравадой взял две порции и, подойдя к их углу, с силой поставил одну перед ней. Брызги липкой, мутной, пахнущей ацетоном жидкости упали на её руку.