Он поднялся, возвышаясь над ней, наслаждаясь её унижением, впитывая каждую её эмоцию, как нектар. Каждая его насмешка была ударом хлыста, бившим по больному.

— Вот откуда все эти комплексы! Вся эта ярость! Ты просто злишься на весь мир, потому что он тебя не хочет! А ты так хочешь, чтобы хотели! И ты боишься, что когда ты, наконец, ляжешь под кого-то, он увидит, какая ты на самом деле никчёмная и неопытная! Он увидит не «Лисёнку», а просто Алису — закомплексованную дуру, которая боится собственной тени! Так ведь, принцесса?

— Тварь! — её голос сорвался на визг, пронзительный и полный такой ненависти, что, казалось, воздух затрещал. Она замахнулась, чтобы ударить его, вложить в удар всю свою ярость и боль, но он легко, почти играючи, поймал её запястье. Его хватка была обжигающей, железной.

— Расслабься, — он прошипел, притягивая её так близко, что она чувствовала его пьяное, горячее дыхание на своём лице, запах самогона и мужского пота. — Может, я тебя научу? А? Покажу, что все твои книжные фантазии — дерьмо по сравнению с тем, как это бывает на самом деле? Грубо, больно, грязно и без всяких там чувств. Как и всё в этом мире. Как раз для тебя.

В её глазах, широко распахнутых от ужаса и ярости, стояли слёзы унижения и бессилия. Она вырвалась, кожа на запястье горела, и отшатнулась, спотыкаясь о край постели.

— Никогда! — выкрикнула она, и в её голосе звенели слёзы. — Лучше я умру здесь, в этой яме, лучше меня сожрут твари, чем допущу, чтобы такое животное, как ты, ко мне прикоснулось! Ты для меня — грязь! И всегда ей будешь! Ты слышишь? ГРЯЗЬ!

Она повернулась и почти побежала к выходу, пошатываясь и натыкаясь на чужие постели, оставив его одного в звенящей тишине, пропитанной ядом их ссоры.

Марк тяжело опустился на постель. Ядовитая ухмылка всё ещё не сходила с его лица, но теперь она была напряжённой, натянутой, как маска. Он выиграл этот раунд. Унизил её, поставил на место, воткнул лицом в её же уязвимость. Он должен был чувствовать триумф. Почему же тогда в груди была пустота?

Но в глубине души, под слоями злорадства и гнева, копошилось что-то иное. Что-то тёмное и обжигающе-приятное, как порез лезвием. Факт её невинности, который он только что вырвал у неё с мясом, не оскорблял его. Наоборот. Он зажигал в нём примитивный, первобытный азарт охотника, нашедшего самую ценную и неприкосновенную добычу.

И тут воспоминание ударило его с новой силой, отозвавшись в висках пьяной, унизительной пульсацией.

Воспоминание. 8 месяцев до попадания в игру.

Он увидел её клип — не проходимость, а аналитический разбор его же провальной дуэли. Она говорила чётко, холодно, с убийственной иронией разбирая каждую его ошибку. И он, чёрт возьми, не мог оторваться. Она была великолепна в своей ярости. Эта холодная сила, этот ум, сверкающий, как отточенная сталь. Ни одна девушка из его окружения — пустые, пахнущие деньгами куклы, искавшие его из-за статуса, — не могла сравниться с этим вулканом под снегом, с этой опасностью и силой.

Он, Марк «Мракос», известный своим «не ловлю муз», написал ей в личные сообщения. Набрал и стёр десять вариантов — от наглых до подобострастных. В итоге отправил коротко и, как ему казалось, уверенно: «Привет. Ты интересная. Давай встретимся, когда буду в твоём городе. Покажу, что в жизни я куда опаснее, чем на арене».

Ответ пришёл почти мгновенно. Не в личке. Она вскрыла его сообщение в прямом эфире, перед двадцатью пятью тысячами зрителей.

На её лице играла та самая, леденящая улыбка, что сводила с ума его фанатов и бесила его.

— О, ребята, смотрите-ка, — её голос был сладким, как цианистый мёд, — Мракос решил, что его примитивные инстинкты — это предложение, от которого нельзя отказаться. Милый, — она смерила экран взглядом, от которого у него похолодела кровь и сжались кулаки, — твои потные попытки кокетства вызывают не желание, а приступ гастрита. Иди потренируйся лучше, а то на арене ты как тот же щенок — много лаешь, но кусаешься смешно. Не позорься. И не пиши мне больше. Мусор я выношу по утрам.

Грохот смеха в чате. Десятки тысяч повторов. Мемы. Его имя, ставшее синонимом неудачника, которого «Лисёнка послала в игнор в прямом эфире».

Унижение было сокрушительным. Он стал посмешищем. И за той яростью, которую он тогда излил на трекер и монитор, скрывалось самое поганое, самое жгучее — осознание, что она ему правда нравилась. А она его отшвырнула, как мусор. Как назойливого таракана.

Воспоминание отступило, оставив во рту вкус пепла и той самой, старой, непереваренной ярости. Он снова увидел её — ту, холодную и недосягаемую стерву с экрана, сделавшую его всеобщим посмешищем.

И теперь эта самая стерва была здесь. Рядом. Уязвимая. Напуганная. И невинная. Та самая, что смеялась над ним, оказалась хрупкой и нетронутой.

Мысль о том, что он мог бы быть первым... Единственным. Тот, кто не просто прикоснется, а сломает, осквернит эту холодную неприступность, оставив на её коже свои синяки и на её душе — свой шрам, заставил его кровь бежать быстрее, наполняя животным, тёмным жаром. Это была бы месть. Самая сладкая. Месть за то унижение, за тот смех, за ту боль, что он тогда почувствовал.

«Никогда?

— мысленно повторил он её же слова, и его губы растянулись в новом, беззвучном оскале, полном мрачной, непоколебимой решимости. —

Ты ошибаешься, Лисичка. Ты уже была ко мне несправедлива однажды. Второй раз я не позволю. Мы ещё посмотрим, кто кого здесь сломает. Кто кого доведёт до того, чтобы молить о прикосновении.»

Он с наслаждением представил её — не ту холодную стерву, что издевалась над ним на стримах, а ту, что только что сбежала от него, униженная и дрожащая. Невинную. Ничью. Его.

И мысль о том, что он мог бы быть первым... Единственным. Тот, кто сорвёт с неё эту маску раз и навсегда, оставив на её коже свои синяки и на её душе — свой шрам, заставил его кровь бежать быстрее, а сердце биться с низким, угрожающим стуком.

«Никогда?

— мысленно повторил он её же слова, и его губы растянулись в новом, беззвучном оскале. —

Мы ещё посмотрим. Мы ещё посмотрим. Ты будешь моей. Не как фанатка. Не как поклонница. А как трофей. Как доказательство того, что даже королева — всего лишь женщина. И у неё есть свои слабости. И теперь я знаю, какая твоя.»

Он лёг, закрыл глаза, и перед ним проплыло её лицо — искажённое от ненависти, с влажными, сияющими от ярости глазами. Это было прекраснее любой её победы. Потому что это была его победа. Потому что впервые он видел её по-настоящему. Без масок. И это зрелище было пьянее любого самогона. И это было только начало. Начало долгой, жестокой охоты.

Солнце, жидкое и ядовитое, пробивавшееся сквозь щели барака, вскрыло их похмелье, как тупой нож. Не просто физическое — от грибного пойла, выжигавшего внутренности, но моральное, тяжёлое, как свинцовая накипь на душе, как стыд, впившийся в каждую клетку.

Алиса проснулась первой. Каждое воспоминание о вчерашнем вонзалось в сознание отточенным лезвием, заставляя сжиматься желудок. Собственная слабость. Её дурацкие, пьяные откровения, вырвавшиеся наружу, словно гной из вскрытого нарыва. И его голос — ядовитый, насмешливый, вырывающий у неё самое сокровенное, чтобы растоптать, чтобы доказать своё превосходство.

Она лежала с закрытыми глазами, притворяясь спящей, и выстраивала вокруг себя старые стены, срочно латая брешь, пробитую в её обороне. Кирпич за кирпичом. Лёд. Безразличие. Она мысленно репетировала каждый жест, каждый взгляд, который должен будет вернуть всё на круги своя. Он не должен увидеть ни тени сомнения, ни капли той уязвимости, что выдала её вчера. Никаких намёков на уязвимость. Только сталь. Только холодная, беспощадная сталь.

Марк зашевелился на своей постели с тяжёлым стоном. Он тоже помнил всё. Её слёзы. Её дрожь. И своё собственное, тёмное, животное удовлетворение от этого, сладкий привкус власти над тем, кто всегда был на голову выше. Но теперь, в холодном, беспощадном свете дня, к нему подкрадывалось иное чувство — острое, почти болезненное любопытство, как к редкому, опасному экспонату. Он украдкой наблюдал, как она лежит, вытянувшись по струнке, но по напряжённым мышцам её спины видел — она не спит. Она отгораживается. Возводит крепость.