Это были небольшие, тускло светящиеся грибы синеватого оттенка. Они росли гроздьями, и от них исходил слабый, но приятный землистый запах, странно чистый среди всеобщей вони.

— Выглядит... подозрительно, — Алиса нахмурилась, рассматривая находку. Её рациональный ум отчаянно искал подвох.

— Выбора у нас, кажется, нет, — Марк уже протянул руку, чтобы сорвать один. — Или мы пробуем это, или начинаем жевать свои ботинки. Держу пари, на вкус они ещё хуже.

Он отломил кусок шляпки и, помедлив на секунду, отправил его в рот. Алиса смотрела на него, затаив дыхание, следя за малейшей реакцией его лица.

— Ну? — спросила она через мгновение, не в силах сдержать нетерпение.

— На вкус как сырая картошка, перемешанная с пылью, — он поморщился, но проглотил. — Но вроде бы не яд. Пока что.

Осторожно, они съели по несколько грибов. Чувство голода немного притупилось, сменившись странной, тяжёлой сытостью, будто желудок набили ватой. Но через несколько минут мир вокруг них поплыл.

Стены задышали, зашевелились, приобретая зловещую, почти осознанную жизнь. Пульсирующий свет прожилок замерцал, превратившись в подобие неоновой рекламы какого-то инопланетного города. Алиса увидела, как по стене проползла гигантская, мерцающая гусеница, оставляя за собой радужный след, хотя умом понимала, что её там нет.

— Грибы... галлюциногенные, — с трудом выговорила она, пытаясь сосредоточиться на чём-то реальном, но её собственные руки казались ей чужими и резиновыми.

Марк, прислонившись к стене, смотрел на неё. В его помутневшем сознании её фигура двоилась и троилась. Грязь на её лице превращалась в дикую боевую раскраску, а в зелёных глазах плясали демонические искры. Силуэт её тела, проступающий сквозь грязь и пот, казался ему сейчас не раздражающим вызовом, а воплощением какой-то дикой, первобытной грации. Это было одновременно страшно и до безумия эротично.

— Ты... ты как будто из другого мира, — его голос прозвучал глухо и отрешённо, словно он говорил сам с собой. — Настоящая.

Алиса, борясь с вертящейся комнатой, увидела, как его образ налился силой и мощью. Он казался древним воином, богом разрушения, застывшим в этом телесном храме. Его широкая грудная клетка, напряжённые мышцы плеч — всё это вдруг показалось ей не просто грубой силой, а воплощением выживания в его самой чистой, животной форме. И её тело, вопреки воле и рассудку, отозвалось на это видение глухой, предательской дрожью, не имеющей ничего общего со страхом.

Галлюцинации медленно отступили, оставив после себя тяжёлую, пульсирующую головную боль и чувство полной опустошённости, будто их психику вывернули наизнанку и вытряхнули. Они сидели на полу, не глядя друг на друга, объединённые новым, унизительным опытом, стыдясь тех образов, что рождали их отравленные мозги.

— Воду бы... — хрипло просипел Марк, проводя рукой по лицу. — Голова раскалывается.

Их поиски продолжились с новой целью, теперь их шаги были ещё более неуверенными. Вскоре они нашли её — небольшой ручеёк мутной, тёплой жидкости, сочившийся из трещины в стене. Он пах металлом и чем-то кислым, как батарейка и прокисший суп одновременно.

— Скверна, — прошептала Алиса, чувствуя исходящую от воды зловещую, вибрирующую энергию, которая щекотала нервы. — Она заражена. Влияние должно быть негативным. Отравление, ослабление... Проверять на себе я не собираюсь.

— Или усилена, — мрачно парировал Марк. — Помнишь первый закон? Боль даёт силу. Может, и это даст. Силу не болеть. Силу идти дальше. Хуже, чем от этих грибов, вряд ли будет.

Он, недолго думая, зачерпнул ладонью и сделал глоток. Его тело тут же содрогнулось от спазма, по лицу прошла гримаса боли. Но через секунду его глаза вспыхнули лихорадочным блеском.

— Чёрт... да... — он выдохнул, сжимая и разжимая кулак, ощущая прилив дрожащей энергии. — Действует. Чувствую... прилив. Как будто тебя ударили током, но потом лучше.

Алиса, видя его реакцию, с отвращением, пересиливая каждый инстинкт, последовала его примеру. Жидкость обожгла горло, вызвав приступ тошноты, но следом за болью пришла волна неестественной, дрожащей энергии, смывающая остатки головной боли и слабости. Это было похоже на укол адреналина, смешанного с ядом, омолаживающий и отравляющий одновременно.

Они утолили жажду, но цена оказалась высокой. Теперь они сидели, опьянённые не галлюцинациями, а болью и странной силой, текущей по венам. Голод и жажда были удовлетворены, но они чувствовали себя ещё более грязными и опустошёнными, чем прежде, словно переступили ещё одну невидимую черту в этом мире, где выживание измерялось в унциях перенесённого страдания.

Боль после схватки с последними тварями была оглушительной. У Марка — глубокий порез на руке, из которого сочилась алая, реальная кровь, смешиваясь с грязью. У Алисы — вывихнутое плечо, отзывающееся огненной болью при малейшем движении. Они сидели, тяжело дыша, и Алиса смотрела на его рану. Не на кровь, а на ту самую, невидимую глазу, боль, что исходила от него волнами. Она чувствовала её — зудящую, соблазнительную.

«Первый закон. Боль — это валюта. Чужую боль мы поглощали. А свою? Можно ли... питаться болью союзника?»

Мысль была отвратительной, но логика этого мира была выстроена на отвращении. Она медленно подняла руку и протянула её к его ране, не касаясь, лишь кончиками пальцев впитывая исходящее от неё страдание.

Багровый свет, невидимый для обычного глаза, но ясно ощущаемый её сущностью, потянулся к её пальцам. Её собственная усталость и боль в плече стали отступать, сменяясь пьянящей, грязной силой. Это было даже острее, чем с тварями — потому что это была его боль. Боль, которую она знала, которую видела в его глазах.

— Хватит! — прохрипел он, резко отшатываясь, как от удара током. В его глазах читался не просто шок, а животное, глубинное предательство.

«Она... она пьёт меня.»

— Ты сказал сам — выжить любой ценой, — её голос прозвучал чужим, холодным, как металл лезвия. И самое ужасное было в том, что в этот момент она не чувствовала ни капли сожаления. Только голод. Голод, который затмевал всё.

Отравленная энергия заражённой воды медленно рассеивалась, оставляя после себя стойкий металлический привкус на языке и тяжёлую, неестественную бодрость, схожую с действием наркотика — дрожащую в кончиках пальцев и натянутую, как струна, готовность. Они шли дальше, и однообразный пейзаж из плоти начал меняться. Стены стали больше походить на высохшую, потрескавшуюся глину, испещрённую узкими, словно шрамы, проходами и нишами. Воздух стал холоднее и острее, пахнул пылью веков и озоном, словно после грозы, и эта перемена дышала пугающим, безжизненным спокойствием после органического хаоса Чрева.

Именно из одной из таких тёмных, зияющих как пустая глазница, ниш до них донёсся звук. Не угрожающий рык твари и не бульканье органики. Это был тихий, надтреснутый голос, срывающийся на фальцет, напевавший что-то неразборчивое, старую, забытую мелодию, от которой кровь стыла в жилах.

Марк мгновенно замер, его пальцы с таким усилием сжали рукоять топора, что костяшки побелели. Алиса бесшумно растворилась в тени, слившись с неровной поверхностью стены, её пальцы легли на клинки. Они обменялись взглядами — первый за долгое время, лишённый ненависти, лишь животное напряжённое ожидание и вопрос: «Друг или пища?».

— Кто здесь? — громко бросил Марк, его голос, грубый и незнакомый самому себе, эхом разнёсся по пустому, зловеще резонирующему пространству.

Напев оборвался так же внезапно, как и начался. В глубине ниши что-то зашевелилось. На свет, точнее, на тусклое багровое сияние, исходящее от стен, выползла фигура. Это был человек. Вернее, его подобие. Одет он был в лохмотья, сгнившие настолько, что сложно было понять их изначальный цвет и фасон. Его лицо было измождённым, покрытым толстым слоем грязи и странными, похожими на лишай, пятнами. Но самое жуткое — его глаза. Они были молочно-белыми, без зрачков, и казалось, смотрят куда-то сквозь них, в какую-то иную реальность, параллельную их аду.