Но её прикосновения были профессиональными. Быстрыми, эффективными, без намёка на жестокость или, что было бы ещё хуже, на жалость. Она очищала рану, её лицо было сосредоточенным, губы сжаты в тонкую упрямую полоску. Он видел, как она морщится от едкого запаха гниющей плоти, но не отворачивается, её дыхание было ровным. Он мог разглядеть каждую ресницу, тень от её длинных волос, упавшую на его простыню. Близость была невыносимой и пьянящей.

— Держись, — коротко бросила она, когда жгучий антисептик коснулся открытой, воспалённой плоти.

Он вскрикнул, закусив губу до крови, и инстинктивно, повинуясь древнему рефлексу, схватил её за запястье. Его хватка была слабой, лихорадочной, но он чувствовал под своими пальцами её кожу — прохладную, гладкую, живую. Она замолчала, подняв на него глаза. В её зелёных, как лесная трава, глазах не было страха. Было ожидание. Вызов. И что-то ещё, тёмное и бездонное, что заставило его сердце биться чаще, несмотря на жар.

— Выпусти, — тихо, без интонации, сказала она.

— А если нет? — его голос был хриплым, срывающимся шёпотом. Он притянул её руку чуть ближе, чувствуя исходящее от неё тепло. — Что ты сделаешь? Прикончишь больного? Добьёшь?

Она не дрогнула, не отпрянула. Её дыхание оставалось ровным, но он увидел, как напряглись мышцы её шеи.

— Я закончу перевязку. А потом оторву тебе яйца и выброшу в ту самую шахту. К чертям. Выпусти.

Он смотрел на неё. На эту невыносимую, ледяную силу. На упрямство в каждом уголке её лица, в напряжённой линии губ, в твёрдом взгляде. И вдруг ярость внутри него схлынула, сменившись чем-то другим, более сложным и горьким. Усталостью. Пустотой. И странным, пронзительным желанием просто держать её руку, чувствуя эту хрупкую и несгибаемую твердыню.

Он разжал пальцы, и его рука беспомощно упала на постель.

Она ничего не сказала. Не упрекнула, не укорила. Просто продолжила работу, её прикосновения снова стали безличными и точными. Закончив перевязку, она собрала свои припасы. Уходя, она бросила на него последний, взвешивающий взгляд.

— Ты сильнее, чем думаешь. Хватит притворяться хлюпиком. Это недостойно даже тебя.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Марк остался наедине с собой. Жар, казалось, отступил, сменившись ледяным, пронизывающим ожогом её слов. «Хватит притворяться хлюпиком».

Он снова увидел её лицо — не насмешливое, не ядовитое, а серьёзное, погружённое в работу. Видел её руки, убирающие с его кожи грязь и кровь, касавшиеся его с странной, необъяснимой бережностью, несмотря на все её резкие слова. И впервые за долгое время ему стало стыдно. Не за физическую слабость. А за то, как он вёл себя с ней. За эти ядовитые, мелкие слова, которые он бросал, пытаясь скрыть собственный страх, свою растерянность перед этой девушкой.

Он повернулся лицом к холодной, шершавой стене. В голове, против его воли, зазвучали её слова из той пьяной ночи, чистые и обнажённые:

«Просто ни один из них не был... тем самым».

И его собственный, гневный, убогий ответ:

«Ты просто боишься, что когда ты, наконец, ляжешь под кого-то, он увидит, какая ты на самом деле никчёмная».

Он сжал веки, пытаясь выдавить из себя этот стыд. Чёрт. Чёрт возьми. Она не боялась показаться никчёмной. Она боялась, что её снова предадут. Бросят. Что её душу, доверенную кому-то, снова разобьют о камень безразличия.

А он... он вёл себя именно так, как она и боялась. Как последний подонок, который пользуется уязвимостью, чтобы ударить больнее. Чтобы доказать своё мнимое превосходство, потому что по-другому обращаться с женщиной он не умел. Потому что за всей его бравадой скрывался тот самый испуганный мальчишка, который орал в камеру после турнира, пытаясь криком заглушить собственную неуверенность.

В полубреду, на грани сна и яви, ему снова привиделось её лицо — не то, что сейчас, а то, с экрана. Холодное, прекрасное и недосягаемое. И он понял, что с самого начала хотел не просто унизить её. Он хотел сорвать с неё эту маску. Увидеть, что скрывается за этим ледяным фасадом. Прикоснуться к тому огню, что горел внутри. И теперь, когда он увидел — одинокую, ранимую и до безумия сильную девушку, — он не знал, что с этим делать.

Кроме как продолжать ломать её дальше. Потому что если он остановится, ему придётся признать, что он хочет не сломать, а... защитить. Прикоснуться. Обладать. Не как трофеем, а как... равной. И это было страшнее любой ненависти. Потому что по-другому он уже не умел. Его мир состоял из силы и подавления. И он боялся, что любое иное чувство сделает его уязвимым. Слабым. Таким, каким он был сейчас перед ней — беспомощным, нуждающимся и до жути благодарным за её прохладную руку на своём пылающем лбу.

Задание было настолько простым, что отдавало откровенной, унизительной издевкой. «Проверить шум в северо-восточном тоннеле, — бросил Горн, даже не глядя на них, его внимание было приковано к карте, испещрённой отметками о потерях. — Скорее всего, обвал. Завалите проход, если опасно».

Марк молча кивнул, сжимая кулаки. Он чувствовал себя расходным материалом, и это жгло сильнее, чем незаживающая рана на спине. Но что жгло еще сильнее — это воспоминание о том, как Алиса несколько дней назад попыталась подойти к Горну с расспросами. Она хотела узнать о природе Скверны, о «Певце Бездны», о том, что им известно о «Гримуаре». Но Горн, обычно холодный, но прямолинейный, намеренно избегал её. Он отворачивался, когда она приближалась, поручал ей самые бессмысленные задания или внезапно вспоминал о срочном деле, едва заслышав её шаги. Это было не похоже на обычную подозрительность. Это было похоже на указ свыше. Словно кто-то приказал ему не пускать её к информации. Или он боялся произнести какую то правду вслух.

Он не видел в них бойцов. Видел мусор, дешёвую рабочую силу для самой чёрной и бессмысленной работы, чьи жизни стоили меньше, чем патроны для его ветеранов.

Они шли в гробовом, давящем молчании, нарушаемом лишь скрипом их подошв по грубому камню и тяжёлым, несинхронным дыханием. Воздух между ними был густ, как кисель, от невысказанных слов, от воспоминаний о пальцах на ране, о шёпоте в темноте, о том хрупком мостике, что они едва не перешли. Рана на спине Марка ныла тупым огнем, вызывая в памяти не боль, а образ её пальцев — то ли врачебных, то ли карающих, то ли... чего-то ещё, о чём он боялся думать. Он шёл впереди, вглядываясь в сумрак, каждый нерв напряжён до предела, спина была щитом и одновременно мишенью. Её присутствие за спиной было как прицел снайпера на затылке, мурашки бежали по коже от этого незримого взгляда, от этого молчаливого суда, который она над ним вершила каждым своим вздохом.

Алиса шла, пытаясь заглушить навязчивый гул в собственной голове — визгливый хор страхов и сомнений. Фраза «ты сильнее, чем думаешь» звенела навязчивым, предательским мотивом, смешиваясь с памятью о его лихорадочном взгляде, о слабости в его пальцах, когда он отпустил её запястье, о том, как его спина закрыла её от смерти. Это было опаснее любой твари. Смертельно опасно. Любая мысль о нём не как о враге или угрозе, а как о союзнике, о чём-то большем, была слабостью, трещиной в броне. А слабость в мире «Гримуара» пахла смертью и привлекала падальщиков. Она сжала рукояти клинков до побеления костяшек, пытаясь вдохнуть привычный, спасительный холод, но вместо него в лёгкие поступал лишь спёртый, прогорклый воздух тоннеля, пахнущий их общим страхом.

Тоннель сузился, стены стали влажными и склизкими, пахло гнилью, окисленным металлом и чем-то ещё, сладковатым и тошнотворным, словно разлагающаяся плоть, приправленная мёдом. Шум, нараставший с каждым шагом, оказался скрипом гигантского, полуразрушенного вентилятора, его ржавые лопасти, словно в предсмертной агонии, облепили пульсирующие, похожие на вывернутые внутренности, грибовидные наросты. В воздухе висело мерцающее, переливающееся ядовитыми цветами облако спор. Казалось, сама Скверна здесь была гуще, концентрированнее. Воздух звенел от её напряжения, и Марк почувствовал, как шрамы на его теле заныли в унисон с этой пульсацией, словно старые раны разговаривали с новой угрозой.