Он был ранен. Из-за неё. Его кровь пролилась за то, чтобы она жила. И часть её, та самая, которую она так старательно душила, снова запросила голоса, шепча на ухо: «Он рискнул собой. Для тебя. Не для «Лисёнки». Для тебя. Он видел смерть, летящую к тебе, и предпочёл получить её сам».

А потом он разрушил всё это, все эти надежды, хрупкие чувства, одним своим ядовитым шёпотом. Напомнив ей о её уязвимости. О её пьяном унижении. О том, что между ними нет и не может быть ничего, кроме этой токсичной, разрушительной игры.

По щеке скатилась предательская, горячая слеза. Она смахнула её с яростью, с какой смахивала кровь тварей с клинка после боя. Она не могла позволить себе это. Ни слезы, этой роскоши слабых, ни эту глупую, предательскую зарождающуюся привязанность к своему мучителю.

Он был прав — она боялась. Боялась до тошноты, до дрожи в коленях. Боялась, что когда он, наконец, прикоснётся к ней по-настоящему, без злости и насмешек, а с той самой, животной, неумолимой нежностью, что чудилась ей иногда в его взгляде, он увидит не «Лисёнку», не холодную, неуязвимую интеллектуалку, а просто Алису. Одинокую, испуганную девочку, которая так отчаянно, так панически хочет, чтобы её кто-то захотел. Не тело, не образ, не ум — а её. Всю. Со всеми страхами, трещинами и этой вечной, леденящей пустотой внутри, что осталась от родителей, от тишины в большой квартире, от миллионов просмотров, которые не могли обнять.

И он, видя это, обладая этим знанием, использовал бы это против неё. Разорвал бы её на части. Как он это и делал. Потому что такова их природа. Хищник и добыча. Даже если добыча начала по какой-то невероятной, извращённой причине жаждать зубов хищника, потому что даже боль от его укуса была бы доказательством того, что она существует, что она реальна, что кто-то, наконец, обратил на неё по-настоящему пристальное внимание.

Она обняла себя за плечи, пытаясь сдержать дрожь, становившуюся всё сильнее. Вокруг было тихо. Слишком тихо. И в этой давящей, абсолютной тишине, между ударами её собственного, испуганного сердца, она с ужасом, с отвращением к самой себе, признавала правду: её чистая, простая ненависть к Марку медленно, неумолимо превращалась во что-то гораздо более опасное, сложное и неизбежное. Во что-то, что могло сломать её куда вернее, чем любой щупалец твари. И это пугало её куда больше, чем все монстры Скверны, вместе взятые. Потому что эта битва шла внутри. И проиграть в ней, сдаться этому тёплому, липкому, ядовитому чувству, означало потерять себя окончательно. Остаться той самой девочкой в пустой квартире, только теперь — навсегда.

Рана на спине Марка гноилась, пульсируя тупой, огненной болью, которая стала фоном его существования. Скверна, впрыснутая тем проклятым щупальцем, не хотела отпускать свою добычу, отравляя кровь и затуманивая разум. Лихорадка возвращалась волнами, и в эти моменты он ненавидел всё на свете: этот мир, свою слабость, собственное беспомощное тело, но больше всего — её. Её спокойствие. Её выдержку. Сам факт её существования рядом, пока он валялся в лихорадочном бреду.

В часы прояснения, когда боль отступала, оставляя после себя лишь изнуряющую слабость, его ум возвращался к одному и тому же вопросу, навязчивому и бессмысленному: почему она? Почему мысль о ней, эта помешанность на ней, стала таким же неизлечимым недугом, как и заражение в его крови?

«Это адреналин, — пытался он убедить себя, ворочаясь на потной постели.

Стычки, опасность, инстинкт выживания. Она просто рядом. Любая тёплая телочка на её месте вызывала бы ту же реакцию.»

Но это была ложь, и он это знал. В его жизни были «тёплые телочки», много. Они визжали от восторга, когда он тратил на них деньги, льстили его эго, исчезали при первой же трудности. Они не смотрели на него с таким ледяным презрением, смешанным с вынужденным уважением к его силе. Они не парировали его оскорбления с такой убийственной точностью. Они не были для него вызовом.

Алиса была вызовом. Самой сложной, самой раздражающей и самой захватывающей игрой, в которую он когда-либо играл. Игра, ставка в которой — не виртуальные очки, а их жизни, их души. Каждая их стычка была раундом, каждое её холодное слово — точным ударом, а каждый его провал — болезненным нокаутом. И он, как заядлый игроман, не мог остановиться. Ему нужно было победить. Доказать. Заставить её смотреть на него не с ненавистью, а с... с чем? С признанием? С капитуляцией? Или с тем же тёмным, животным интересом, что он чувствовал к ней?

Бред. Чёртов бред. Это лихорадка говорит, — отмахивался он, когда в голову прокрадывались мысли, что её упрямство восхищает его, что её незащищённость в ту пьяную ночь вызвала не только злорадство, но и щемящее, непривычное чувство, похожее на желание... защитить? Нет, обладать. Только обладать. Взять то, что никто не трогал, и оставить свой след, свой шрам. Чтобы она никогда не забыла, кому принадлежит.

Но лихорадка приносила с собой не только мысли. Она приносила видения. Искажённые, обрывчатые кошмары, в которых щупальца из шахты были сплетены из её волос, а её голос сливался с тем шёпотом, что он слышал в бою.

«Сломай её... или она сломает тебя... стань сильнее... дай нам её страх...»

Он просыпался с криком, в липком поту, и в первые секунды не мог понять, где он, и чей силуэт вырисовывается в темноте — твари или её.

Алиса держалась на расстоянии, выверенном и безопасном. Её взгляд был холодным и отстранённым. Но она приносила ему воду и еду. Молча. Ставя миску на пол у его постели, как будто кормя дикого, непредсказуемого зверя в клетке, боясь даже малейшего прикосновения.

— Что, Лиска, боишься подойти ближе? — хрипел он в один из таких моментов, когда жар сжигал его изнутри и заставлял видеть демонов в тенях. — Боишься, что тронешь — и я снова напомню тебе о твоих слёзах? О том, как ты дрожала?

Она останавливалась у выхода, не поворачиваясь, её силуэт был строгим и неприступным.

— Я боюсь заражения. От тебя воняет гнилью. И трусостью. Ты весь пропитан этим.

Он захохотал — резко, болезненно, и этот звук больше походил на предсмертный хрип.

— Трусостью? Я тебя спас, а не наоборот! Моя кровь за тебя пролилась!

— И с тех пор только об этом и твердишь. Как заведённый. Настоящие мужчины не ноются о своих подвигах, как мальчишки, жаждущие похвалы. Они просто делают своё дело и идут дальше. Они не требуют платы за простой инстинкт выживания стаи.

Её слова вонзились глубже любого клинка, попав точно в незащищённое место его гордости. Он замолчал, сжимая простыню в лихорадочных кулаках, ненавидя её за её правоту. Она ушла, оставив его в гнетущей тишине, нарушаемой лишь его тяжёлым, свистящим дыханием.

Но на следующий день, после своих ночных размышлений, она пришла с другим выражением лица. Не смягчённым, нет — всё так же собранным и строгим. Но в её глазах не было прежнего ледяного отстранения. Была усталая решимость, как у хирурга, который знает, что операция необходима, как бы он ни уставал. Она принесла не только еду, но и тряпку и миску с мутной, но чистой водой, пахнущей дымом и кипятком.

— Перевязку нужно сменить, — сказала она, и в её голосе не было прежней язвительности. Это был констатация факта. — Гной пошёл. Если не чистить, начнётся гангрена.

— Не трогай меня, — прошипел он, отворачиваясь к стене, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от стыда и слабости.

— Хочешь сдохнуть? Пожалуйста. Но сделай это после того, как мы выберемся из этой дыры. А пока ты мне нужен живым. Хоть какая-то польза от тебя.

Он хотел огрызнуться, бросить в ответ что-то ядовитое, но волна слабости и головокружения накатила с новой силой. Он лишь с ненавистью наблюдал, как она подходит, как её тень падает на него. Её пальцы, холодные и точные, разматывали старую, пропитанную сукровицей и гноем повязку. Он ждал, что она сделает ему больно, назло. Ждал повода для новой вспышки ярости, которая хоть ненадолго вернёт ему ощущение силы.