Боль была настоящей. И это было хуже всего.

Она пронзила Алису, когда когтистая тварь с «лицом» из червей впилась своими костяными шипами ей в плечо, пытаясь пробить кольчугу. Острая, жгучая волна прошла по всему телу. Она почувствовала, как тёплая кровь тут же начала заливать кожу под тканью.

— Шевелись, блять! — проревел Марк, его голос был хриплым от ярости и того самого животного напряжения, что витало между ними с самого начала. Это был не крик заботы, а взрыв гнева — на нее, на себя, на эту проклятую яму.

Она отшатнулась, едва увернувшись от нового удара. Её пальцы судорожно сжали рукояти клинков. Кошмар вокруг был абсолютным. Пульсирующие стены из плоти, сочащийся потолок, хлюпающая под ногами органика — всё это давило на разум, грозя сломить его.

— Я... не могу... — её собственный голос прозвучал чужим, сдавленным ужасом. Не от боли, а от всепоглощающего отвращения и осознания, где они.

— Заткнись и дерись! — рявкнул он, с размаху вгоняя свой топор в бок твари. Лезвие с чавкающим звуком разорвало упругую плоть. — Пока мы тут препираемся, это дерьмо нас переварит!

Тварь, испуская пронзительный, булькающий визг, развернулась к Марку, вся её масса пошла на него. Алиса, превозмогая боль и тошноту, увидела открывшийся на спине уродца слабый, пульсирующий пунктирный шов — уязвимую зону. Тактический анализ, её последний бастион, сработал на автомате.

— Спину! — крикнула она, ненавидя необходимость ему помогать, ненавидя эту вынужденную связь.

— Знаю! — рявкнул он в ответ, ненавидя необходимость её слушать, ненавидя, что её холодный ум снова оказался прав.

Его топор со свистом рассек воздух и вонзился точно в цель. Существо взвыло и рухнуло, медленно растворяясь в едком дыму. Наступила тишина, нарушаемая лишь их тяжелым, прерывистым дыханием и мерзким бульканьем стен.

Они стояли спиной к спине, как две половинки одного проклятого механизма, вынужденные работать в унисон. Его спина была тёплой и твёрдой у неё за спиной, её волосы, пропахшие потом и кровью, касались его затылка. Это было одновременно отвратительно и... на удивление правильно. Как будто их тела, вопреки воле разума, знали, как дополнять друг друга в этом аду.

Марк обернулся. Его лицо, испачканное грязью, слизью и кровью, было искажено не сарказмом, а чем-то тёмным и голодным. Он посмотрел на её окровавленное плечо, на капли пота, стекавшие по её шее, на учащённо вздымающуюся грудь под потрёпанной бронёй.

— Сдохнешь — прибью, — бросил он отрывисто. Но в его глазах читалось не только раздражение. В них была вспышка чего-то животного. Вид её крови, её уязвимости и этой дикой, бьющей через край жизненной силы сводил его с ума, смешивая яростную ненависть с неистовым, неконтролируемым желанием. Он ненавидел её за это. Ненавидел себя за эту реакцию.

— Не сдохну, чтобы тебя позлить, — она попыталась парировать, но голос дрогнул. Она видела этот взгляд. Она испытала страх и стыд.

Внезапно стены содрогнулись с такой силой, что они оба едва устояли на ногах. Пульсация участилась, становясь оглушительной, слышной даже костями. Из тьмы в дальнем конце пещеры послышалось нечто огромное, неумолимо приближающееся. Глухой скрежет, шелест тысяч щупалец и тихий, сводящий с ума шепот, в котором угадывались обрывки слов.

Они переглянулись. И в его тёмных, всегда насмешливых глазах, помимо ярости и этого нового, пугающего желания, она впервые увидела то же, что чувствовала сама. Не просто страх. Леденящее душу, окончательное осознание.

Это была не игра. Это была охота. А они — добыча.

Их фейковое королевство осталось по ту сторону. Здесь, в чреве этого монстра, начиналось нечто иное. Начинался настоящий «Гримуар Скверны».

Тишина после эфира обрушилась не просто отсутствием звука, а сменой физического давления, как если бы её лофт внезапно погрузили на дно океана. Воздух, ещё секунду назад вибрировавший от её голоса и грохота внутриигровых взрывов, застыл, неподвижный и тяжёлый, словно его откачали, оставив лишь вакуум. В ушах стоял звон — не внешний, а внутренний, набат опустошённой нервной системы. Алиса медленно сняла наушники — безупречно белые, лёгкие, с выгравированным на дужке ником «Лисёнка» — и опустила их на бархатную подставку, сделанную на заказ под их форму. Её пальцы, только что порхавшие по клавиатуре с хищной скоростью, выписывая виртуозные комбинации, теперь лежали на столе неподвижно, бледные и холодные, как у покойницы.

«Три часа сорок две минуты. Пиковый онлайн — сто двадцать семь тысяч. Донатов на... даже смотреть не буду. Всё по графику. Идеально отыграно»

Мысль пронеслась отточенным отчётом, но за ним не последовало привычного удовлетворения. Лишь плоская, серая усталость, разлитая по венам вместо крови.

Она позволила себе закрыть глаза на секунду, чувствуя, как за ними пульсирует напряжённая боль. Зажмурилась — и на внутренней стороне век вспыхнули остаточные образы: бешеный, неостанавливающийся поток чата, взрывы донатов, перекрывающие друг друга... её собственное отражение в мониторе — улыбающееся, язвительное, живое. Совсем не то, что смотрело на неё из зеркала сейчас. На ней был яркий, почти неоново-розовый топ с высоким воротом-гольфом, туго облегавший стройную фигуру и подчёркивавший линию груди, и короткие шорты из лаковой кожи, контрастировавшие с алебастровой бледностью её длинных ног. Броский, провокационный наряд, часть брони. Она открыла глаза. Реальность была безжалостна в своей статичности.

Её студия, запечатлённая на тысячах скриншотов, была образцом стерильного минимализма. Ни пылинки на стеклянной поверхности стола, где стояли три изогнутых монитора, чёрные экраны которых теперь казались входами в иные, мёртвые миры. Неоновая сиреневая подсветка, встроенная в стеллажи, мягко очерчивала ряды коллекционных фигурок из игр — все они были расставлены с музейной точностью, ни на миллиметр не нарушая композицию. Даже плюшевый лис с карикатурно-хитрыми глазками, её талисман, сидел, отутюженный и идеально посаженный, в строго отведённом ему углу. Ничего лишнего. Ни одного намёка на хаос. Этот порядок был её крепостью, её клеткой и её витриной одновременно.

«После того как их не стало, бардак в комнате был единственным, что напоминало — здесь кто-то живет. Потом бабушка приехала, всё убрала, вымыла до блеска. Сказала: "Теперь тут чисто, Алишенька. Как в музее". И уехала. А я осталась в этом музее. Одна».

За панорамным окном, занимавшим всю стену, пылал неоном ночной мегаполис. Мириады огней, жизнь, движение, чужие истории, чужие голоса. Она подошла ближе, и её собственное отражение легло поверх городского пейзажа — призрачное, прозрачное. Тело, всего час назад бывшее инструментом обаяния и объектом тысяч восторженных комментариев, теперь казалось ей чужим, куклой, которую забыли убрать со сцены. Она упёрлась лбом в холодное стекло, чувствуя, как его ледяная твердь просачивается сквозь кожу, пытаясь заморозить мысли. Шум города сюда не долетал. Герметичные стеклопакеты надежно защищали от внешнего мира. Только звенящая тишина внутри. Та самая, что была громче любого чата.

Алиса медленно развернулась и подошла к большому зеркалу в позолоченной раме — ещё один реквизит для сторис. В нём на неё смотрела «Лисёнка» — девушка с волосами цвета спелой карамели, ниспадающими тяжёлыми, ухоженными волнами. Идеальный макияж: стрелки, подчёркивающие разрез зелёных глаз, лёгкие дымчатые тени, придававшие взгляду загадочность, и стойкая матовая помада, не смазавшаяся за многочасовой эфир. Маска была безупречна. Её стримерский образ был тщательно продуманной провокацией: сочетание яркой, почти детской палитры с откровенностью одежды, подчёркивавшей каждую линию её подтянутого, спортивного тела. Этот образ продавался, и продавался дорого. Он был щитом, за которым можно было спрятать всё.