Он развернулся и вышел, оставив после себя в воздухе лёгкий шлейф опасности, разочарования и запах дешёвого табака.

Марк снова посмотрел на Алису. Она по-прежнему не двигалась, застывшая в своей ледяной крепости, которую он же и помог ей возвести.

— Алиса... — начал он, и в этом одном слове была целая пропасть отчаяния, мольбы и понимания собственного бессилия.

— Не надо, — безжизненно, как автомат, прервала она, не оборачиваясь. — Он прав. Мы несовместимы. Давай просто выживать. Всё остальное уже мертво. Похорони это и не тревожь.

Она отошла от окна и, не глядя на него, словно его место было пустым пространством, направилась к выходу. Когда она проходила мимо, он почувствовал исходящий от неё холод. Не метафорический, а почти физический, заставляющий мурашки пробежать по коже, холод абсолютного одиночества, в которое он сам себя загнал.

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, похожим на звук захлопывающейся крышки гроба. Марк остался один в гробовой тишине, нарушаемой лишь биением его собственного сердца, которое стучало где-то глубоко внутри, словно пытаясь вырваться из клетки. Он опустился на койку и уставился в пустоту перед собой, в пляшущие в луче пыли частицы пепла. Стыд и ярость вели в нём свою войну, но к ним присоединилось что-то третье, куда более страшное. Понимание. Понимание того, что он потерял не просто союзника. Он потерял единственного человека, который, сквозь все насмешки и шипы, видел в нём нечто большее, чем животное. Он уничтожил последнего свидетеля своих остатков человечности. И теперь, когда он окончательно стал чудовищем в её глазах, в его собственной душе воцарилась пустота, звенящая и абсолютная, страшнее любой, самой слепой ярости. И это была самая ужасная тюрьма из всех возможных.

Тишина между ними стала осязаемой, третьим жильцом в их каменной конуре, тяжелой и густой, как смола. Она впитывала все звуки: скрип койки, их дыхание, далекие голоса из лагеря — всё тонуло в этом звуковом вакууме. Марк мог часами лежать на своей койке, глядя в потолок, и слышать только навязчивый гул в собственных ушах, биение собственного сердца и призрачный, маниакально-ровный шелест её пальцев по найденному у Сайласа голографическому планшету. Алиса превратилась в идеальную машину. Она ела, пила, выходила и возвращалась с пустыми, невидящими глазами, словно её душа отключилась, оставив лишь холодный, безостановочно работающий процессор. Она не просто игнорировала его — она методично вытравливала его из своего мира, и делала это с пугающей, хирургической эффективностью.

Это сводило Марка с ума. Чувство вины, вначале острое и жгучее, как свежая рана, теперь превратилось в тупую, фоновую боль, вечный спутник, грызущий его изнутри, не дающий забыться даже во сне. Марк пытался заглушить внутренний шторм физическим истощением. Он брался за самые бессмысленные и опасные задания, в тайной, постыдной надежде, что один из них станет последним, возвращался с окровавленными костяшками, новыми синяками и пустотой, которая была лишь предвестником возвращения в их общую клетку. Но стоило ему переступить порог, ледяная стена её безразличия обволакивала его снова, замораживая кровь в жилах и возвращая весь его гнев и отчаяние обратно, вглубь, где они копились, как яд, не находя выхода.

В конце концов, его терпение, и без того висевшее на волоске, лопнуло. Он с силой швырнул свой рюкзак на пол. Содержимое — банки с пайком, обрывки тросов, запасные клинки — с грохотом разлетелось по камням. Алиса даже не вздрогнула. Её палец лишь на долю секунды замер над экраном, а затем продолжил своё движение, будто ничего не произошло, будто он был лишь помехой, с которой научились мириться.

— И что ты там нашла, гений? — его голос прозвучал хрипло, прорываясь сквозь сжатое горло, сквозь ком отчаяния и беспомощной ярости. — Новый способ сделать так, чтобы я исчез? Нашла кнопку удаления? Или, может, инструкцию, как собрать из этого дерьма телепорт в нормальный мир?

Молчание. Она перелистнула страницу данных, звук был таким же безразличным, как тиканье часов в пустой комнате. Этот звук сводил его с ума больше, чем любой крик.

— Чёрт возьми, я с тобой разговариваю! — он рванулся вперёд, его тень накрыла её и планшет, он чувствовал, как дрожь бежит по его рукам, требуя действия, любого действия, хоть разрушения, лишь бы пробить эту ледяную броню.

Она медленно подняла на него глаза. В них не было ни страха, ни ненависти. Лишь холодное, безразличное терпение, словно она смотрела на досадную помеху, на погодное явление, которое скоро пройдёт и не оставит следа.

— Ты мешаешь.

Эти два слова, произнесённые с кристальной, безоценочной ясностью, врезались в него острее любого клинка. Он сжал кулаки, чувствуя, как знакомая ярость поднимается по позвоночнику, горячая и слепая, требуя выхода. Разнести всё к чёрту. Заставить её среагрировать. Любой ценой. Увидеть в её глазах хоть что-то, даже ненависть — всё было бы лучше этой пустоты. Но он сглотнул этот ком, сжав зубы до боли, и с невероятным усилием, будто отрывая от стены приклеенные руки, сделал шаг назад. Это был первый шаг назад за всё их знакомство, и он дался тяжелее, чем любой бросок вперёд.

— Ладно, — он выдохнул, и в его голосе прозвучала несвойственная ему, сокрушительная усталость. — Я... прости.

Слово повисло в воздухе, жалкое и неуместное, как зонтик в ураган. Оно ничего не весило, ничего не меняло. Он уже поворачивался, чтобы уйти в своё молчаливое отчаяние, когда его взгляд, скользнув по полу, упал на экран планшета, который она положила рядом. Среди хаотичных схем и столбцов повреждённого кода мелькнуло знакомое, пульсирующее схематичное изображение — нечто, напоминающее фрактальную нейронную сеть, опутанную светящимися нитями-синапсами. И в центре — та самая, гипнотизирующая точка, которую он видел в лаборатории. Подпись, полустёртая, но читаемая: «Эманация Θ».

Он замер, как вкопанный, дыхание перехватило. Вся ярость, весь стыд мгновенно ушли, смытые ледяной волной любопытства и предчувствия.

— Это... Это про Него? Про «Певца»? Про ту... штуку, что стоит за Скверной?

Алиса ничего не ответила. Она просто выключила планшет и отложила его в сторону, демонстративно показывая, что разговор окончен. Но теперь в её жесте он увидел не пренебрежение, а... осторожность. Почти страх.

— Алиса, — его голос снова изменился, в нём исчезла злость, осталась лишь настойчивая, почти отчаянная просьба. — Я видел. Я не дурак, хоть ты и считаешь иначе. Это про ту силу, что стоит за всем этим? Да? Про ту хрень, из-за которой мы все здесь? Из-за которой люди сходят с ума и превращаются в мясо?

Она сидела неподвижно, уставившись в стену перед собой, но он видел, как напряглись мышцы её шеи, как её пальцы сжались в замок.

— Чёрт возьми! — он не сдержался и ударил кулаком по каменной кладке. Боль пронзила костяшки, была резкой и желанным отвлечением. Пыль посыпалась на пол. — Мы все можем тут сгнить! Если ты нашла хоть что-то... Даже если ты презираешь меня, подумай о других! О Горне! О тех, кто ещё не сошёл с ума! Они не заслужили умирать в этом аду из-за... — он замолчал, не в силах договорить, снова ощущая всю тяжесть своей вины.

— Из-за тебя, — тихо, но отчётливо закончила она. Не как обвинение. Как констатацию факта. Как диагноз, поставленный много дней назад.

Она не стала это отрицать. Вместо этого, после паузы, тянувшейся вечность, она снова взяла планшет. Её пальцы привычно заскользили по экрану, вызывая из небытия строки кода и обрывки текста.

— Данные повреждены. Архив был частично стёрт, вероятно, в момент катастрофы. Но я смогла восстановить фрагменты. — Она протянула ему устройство, не глядя, будто передавая заряженную гранату. — Здесь нет ответов, которые мы хотели бы услышать. Только вопросы. И они... ужасны. Они перечёркивают всё, что мы думали о этом месте.

Марк взял планшет. Его рука дрожала. Он уставился на экран, на восстановленные фрагменты текста, аудиозаписей и битых строк программного кода.