В этот момент один из скорпионов, прорвавшись сквозь его бешеную защиту, устремился к потерявшей равновесие Алисе. У Марка не было времени на раздумья. Он мог отступить, спасти себя, и, возможно, Мэйра сочла бы это разумным. Холодным и прагматичным. Но он видел её побелевшие, сжатые в тонкую полоску губы, её глаза, полные боли, но не страха, а той самой, знакомой ему до оскомины, упрямой решимости не сдаваться.

С рыком, в котором была вся его ярость, всё его бешенство на эту ситуацию, на себя, на неё и на этот гребаный мир, он совершил отчаянный бросок. Он не стал бить топором — не успевал. Он просто подставил своё плечо, свою плоть и кровь, под удар.

Острое жало с хрустом, отдающимся в костях, вонзилось ему в плечо, чуть выше кирасы. Боль была ослепительной, белой и горячей. Но он устоял. И своим телом прикрыл Алису, дав ей ту самую секунду передышки, которая отделяет жизнь от смерти.

Их взгляды встретились. В её зелёных глазах, затуманенных болью и ядом, было шокированное, оглушённое непонимание. Он, который только и делал, что унижал и оскорблял её, только что сознательно принял удар, предназначавшийся ей.

Ветераны Горна, наконец, пробились к ним, и вместе они смогли отбить атаку. Рой, понеся потери, отступил обратно в тени свода.

В гробовой тишине, нарушаемой лишь их тяжёлым, прерывистым дыханием и тихими стонами, Мэйра наконец подошла. Она посмотрела на рану Марка, на яд, уже расползавшийся тёмными, зловещими прожилками по его коже, потом на Алису, всё ещё держащуюся на ногах, но бледную как полотно.

— Интересно, — произнесла она своим безжизненным, металлическим голосом. — Сайлас будет доволен. Или разочарован. — И, развернувшись, она ушла, оставив их с ветеранами, как отработанный материал.

Им перевязали раны, вколов противоядие, которое «Улей» научился добывать ценой многих жизней. Обратный путь был молчаливым и тяжёлым, каждый шаг отдавался болью в ранах и горечью в душе.

Они сидели теперь в отведённом им углу бараков, на грубых соломенных тюфяках. Боль от укусов была острой и жгучей, но боль от осознания — ещё острее. Они были чужими, врагами. Но теперь их связывала чужая кровь и общая рана.

— Зачем? — тихо спросила Алиса, не глядя на него, уставившись в закопчённую стену. — Ты мог отступить. Это был бы разумный поступок.

Марк, стиснув зубы от боли, посмотрел на свою перевязанную, пульсирующую руку.

— Заткнись, — буркнул он, но в его голосе не было прежней злобы. Была усталость, глубокая, как эта пропасть. — Я... не для тебя это сделал. Просто... не моё правило — бросать своих в дерьме. Даже если эти свои — ебучие стервы. Особенно когда они смотрят и ждут, что ты сдохнешь.

Он не сказал, что мысль о её смерти в тот миг вызвала в нём не торжество, а леденящий, первобытный ужас. Не сказал, что вид её крови, её боли, был в тысячу раз невыносимее, чем жгучая агония от укуса. И что этот инстинкт защитить её был страшнее любой твари.

Боль стала их единственным общим языком, грубым и безграмотным, но понятным без перевода. Он не нуждался в словах, существовал в синкопах учащённого пульса, в спазмах мышц и в липком, холодном поту, что покрывал их кожу. Яд кристальных скорпионов был особенным. Он не просто жёг тело лихорадкой, а вплетался в сознание тонкими, ядовитыми нитями. В бреду Алисе казалось, что её мысли кристаллизуются и рассыпаются с тихим, ледяным хрустом. Марк же видел вспышки — обрывки чужих воспоминаний, может, самой Скверны: искривлённые пейзажи, невыносимый гул и чувство всепоглощающего, древнего голода.

Следующие два дня они провели в этом аду, раскалённые и потные, в углу барака, который стал их временным пристанищем. Граница, которую Марк мысленно провёл между их постелями, стёрлась в кошмарных видениях. Они просыпались от собственных стонов, и в полубреду, в липком от пота мраке, им казалось, что рядом стонет не враг, а единственный человек, понимающий эту боль, единственное живое существо во всём этом аду, чьё дыхание совпадает с твоим.

На третий день жар спал, отступив, как прилив, и оставив после себя слабость, схожую с похмельем после тяжёлого наркотика, и странную, зыбкую ясность. Сознание возвращалось обрывками, как будто мозг, отравленный ядом, теперь заново собирал себя по кускам. Алиса первой открыла глаза. Веки были тяжёлыми, будто присыпанными пеплом. Первое, что она увидела — сидящую у её постели фигуру Марка. Он не спал. Он смотрел на неё, и в его тёмных, обведённых фиолетовыми тенями глазах не было привычной насмешки или злобы. Была усталость, въевшаяся в самое нутро, в каждую черту его лица. И та самая, невысказанная тяжесть и каменный груз общего греха выживания, который теперь усугубился этим совместным страданием.

— Ты... как? — его голос был хриплым, пропитавшимся дымом, бессонницей и двумя днями молчания.

Она попыталась сесть, и её тело отозвалось протестующей болью в каждом мускуле, напоминая о том, как близко она была к тому, чтобы всё это потерять.

— Жива, — коротко ответила она, и это было самым главным, единственным, что имело значение в этих стенах. Потом, сделав маленькую паузу, добавила: — Спасибо. За то, что не ушёл.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и неловкие, как чужие. Она никогда не благодарила его. Он никогда не делал ничего, что заслуживало бы благодарности. До этого проклятого места. Благодарность здесь была опаснее проклятия, она открывала дверь туда, куда им обоим было страшно заглядывать.

Он фыркнул, отводя взгляд, сосредоточив его на трещине в глинобитном полу, будто в ней была заключена вся мудрость мира.

— Не за что. Сказал же — не моё правило бросать своих. — Он замолчал, и в тишине зазвучало невысказанное: «

Даже если эти «свои» — стервозная сука, которая довела тебя до ручки».

Потом он грубо, почти яростно, добавил, возвращаясь к привычной роли: — Хотя, честно говоря, в твоём положении... с таким упругим задом... наверное, нашлось бы много желающих тебя прикрыть. Жаль, кроме меня, рядом никого не оказалось.

Алиса не нашлась что ответить на эту похабщину, смешанную с неожиданной прямотой. Раньше такие слова заставили бы её взорваться. Сейчас же она услышала за ними что-то иное — смущение, попытку отгородиться, вернуть всё на привычные, безопасные рельсы вражды. Она лишь покачала головой, и уголок её губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.

Он встал и принёс ей кружку с мутной водой. Простой, практичный жест. Не рыцарский, но заботливый. Их пальцы ненадолго встретились, когда она брала кружку. Кожа его руки была шершавой, в царапинах. Она не отдернула руку. Он не стал задерживать прикосновение, но его взгляд на мгновение зацепился за её пальцы, и в его глазах мелькнуло что-то сложное, почти недоумённое, прежде чем он снова нахмурился и отошёл.

Их выздоровление стало временем хрупкого, молчаливого перемирия. Они всё так же редко разговаривали, но их диалоги потеряли ядовитые шипы. Теперь это были короткие, деловые реплики, обмен кодами выживания в этом новом, негласном альянсе.

— Есть.

— Вода.

— Горн собирает отряд на разведку. Говорит, твари активизировались.

Однажды, когда они сидели, восстанавливая силы, Алиса, глядя в потолок, задала вопрос, который давно её мучил.

— Почему остальные не используют свои навыки так, как мы? Я видела, как они дерутся. Это просто... физическая сила, ловкость. Никаких «Смертельных бросков» или «Ярости Титана». И откуда здесь, в этой аномалии, берутся ресурсы? Дерево, металл... И можно ли вообще как-то связаться с внешним миром?

Марк пожал плечами, поморщившись от боли в заживающей ране.

— Хрен его знает. Наверное, системой это предусмотрено. Как в играх — ресурсы респавнятся для геймплея. А со скиллами... — он задумался. — Может, они просто боятся. Или не умеют. Или цена за их использование слишком высока. Нам у сторожил надо спрашивать, у тех, кто давно тут. Они, наверное, знают больше. — Он посмотрел на неё. — Может, стоит рискнуть? Отправиться на разведку, поискать ответы, а не сидеть в этой каменной коробке?