Они вернулись в «Улей» с добычей, но без двоих людей Горна. Этого было достаточно. Шёпоты, которые раньше ползли за ними по пятам, как ядовитые змеи, теперь звучали в открытую, громко и обвиняюще. «Приносят смерть». «Проклятые». «Они задают слишком много вопросов. Роют под наш покой». Слова висели в спёртом воздухе бараков, становясь частью пейзажа, как плесень на стенах. Они были угрозой не просто своей «проклятостью» — они были угрозой самой системе лагеря, тому хрупкому, основанному на страхе и молчании порядку, который хоть как-то позволял выживать. Они не хотели просто выживать — они хотели понимать, а это было опаснее любой твари.

Настороженность сменилась откровенной, физически ощутимой враждебностью. Когда Алиса попыталась набрать воды у общего котла, стоящая перед ней женщина молча, с животным ужасом в глазах, отшатнулась, будто от прокажённой, несущей чуму. В столовой скамья рядом с ними всегда оставалась пустой, мёртвым пятном, карантинной зоной. Их изоляция стала материальной, давящей. Алиса ловила на себе взгляды и видела в них не просто страх, а нечто пустое, почти запрограммированное.

«А что, если они не настоящие? — пронеслось у неё в голове. — Что, если это просто марионетки Системы, призванные поддерживать в нас иллюзию сообщества?»

Давление нарастало, как гнойник, и они оба были этим гноем, который вот-вот должен был излиться наружу. И он лопнул вечером того же дня.

Они находились в своём углу барака — их последнем рубеже, их общей клетке. Алиса, сидя на своей койке, точила клинок, её движения были резкими, отрывистыми, будто она затачивала сталь не о точильный камень, а о собственную ярость. Марк стоял у стены, его взгляд, тяжёлый и неподвижный, был прикован к группе людей Сайласа, которые пьяно ржали в другом конце помещения. Их смех был вызовом, напоминанием о том, что в этом аду ещё остались те, кто может позволить себе такую роскошь.

— Может, стоило все же покинуть это место? — её голос был плоским, выжженным, без единой эмоции, лишь пепел от сгоревших надежд. — Уйти в те туннели и не возвращаться. Пусть бы считали нас мёртвыми. Эта стабильность... она смердящая. Она построена на трупах и страхе. Лучше уж честная смерть в незнакомой тени, чем медленное гниение в этой продезинфицированной могиле, где на тебя смотрят глазами, в которых нет души.

— Заткнись, — его ответ прозвучал как удар тупым лезвием по открытой ране. — Ты уже наговорила с три короба. Может, хватит болтовни? Здесь хоть стены есть.

— О, прости, — она язвительно улыбнулась, не глядя на него, в её улыбке не было ничего, кроме желчи. — Я забыла, что твой план — орать и крушить всё подряд — оказался таким эффективным. Смотри, как нас все уважают и жаждут с нами в отряд. Мы — образец выживания. Мы так хорошо вписались в их гнилую идиллию. Неубедительный план, Марк».

Он медленно повернул к ней голову. Глаза его были узкими щелочками, из которых сочился свинцовый свет.

— Ты хочешь сказать, я тебя не убедил? В той пещере? Недостаточно убедительно? — каждый слог был отточен, как бритва.

Она подняла на него взгляд, и в её зелёных глазах плясал огонь, рождённый в том самом тёмном углу.

— Ты не «убедил». Ты просто воспользовался ситуацией, как последний подонок, когда я была сломлена и не могла дать отпор. Это не сила. Это гнусная, жалкая слабость. Признание, что словами ты ничего не стоишь.

Он шагнул к ней, его тень накрыла её, как саван.

— Предупреждаю в последний раз. Закрой. Рот.

— Или что? — она фыркнула, и этот звук был полон такого ледяного, тотального презрения, что у него перехватило дыхание. — Продемонстрируешь свою «убедительность» при всех? Ты — ходячее подтверждение того, что сила без мозга — это просто слепое, тупое разрушение. И самое удивительное, ты этого не видишь. Они не боятся тебя. Они презирают. Как и я. Ты для них — предсказуемое, опасное животное, которого нужно пристрелить в момент угрозы, но пока терпят, потому что оно рвёт врагов.

В этот момент из группы Сайласа отделился Когть. Он был пьян, его походка была развалистой, а глаза блестели мутным, самоубийственным азартом.

— Эй, Мракос, — сипло крикнул он, остановившись в паре метров. — Слышал, ты там в туннелях свою киску от скверненных отбивал. Говорят, ты её не только за руку водить мастер. Поделился бы, как уговорил? Или она сама на сильных липнет? Может, и мне шанс даст, а? Я тоже сильный!

Марк замер. Вся ярость, всё унижение, которое копилось неделями, все слова Алисы, впившиеся в самое сердце, — всё это слилось в один белый, оглушающий гул, смывающий последние остатки контроля. Он был проводником, и по нему пустили смертельный разряд.

— Убирайся, — тихо, почти беззвучно, сказал Марк. Это был не приказ. Это было последнее предупреждение вселенной перед землетрясением.

— Что такое? — Когть развёл руками, играя в невинность перед своей стаей. — Мужики же общаются. Ну, что, берсерк? Она хоть звуки издает, когда её трахают, или молчит, как убитая?

Он не договорил.

Марк двинулся с места с такой скоростью, что его почти не было видно, лишь смазанный силуэт ярости. Удар в солнечное сплетение сложил Когтя пополам с хриплым, беззвучным выдохом. Марк не остановился. Он схватил его за волосы и с размаху, с мерзким, прилипшим звуком, ударил головой о каменную стену. Раз. Два. Третий удар прозвучал с противным, окончательным хрустом, как ломается спелый фрукт.

В бараке повисла мёртвая, давящая тишина. Люди Сайласа замерли, но ни один не сделал шага вперёд. Не потому что боялись. Потому что тактика изменилась. Когть был расходным материалом, чья смерть была более полезна, чем его жизнь.

«Или он был ненастоящим? — промелькнуло в голове у Алисы. — Просто порождением Системы, которое легко стереть, чтобы подлить масла в огонь?»

Эта мысль была ужасна и... освобождала. Смерть Когтя была для них удобнее, чем его жизнь. Она была оправданием для будущей расправы, когда она понадобится.

Но Марк уже развернулся. Его ярость, не найдя исхода в одном трупе, требовала новой жертвы. Она требовала того, кто был источником этой ярости, кто своим ядом годами разъедал его изнутри. И он видел её — сидящую на койке, с широко раскрытыми глазами, в которых читался не ужас, а горькое, торжествующее «я же говорила».

Он дошёл до неё за два шага. Его рука, окровавленная после удара, липкая и тёплая, впилась ей в запястье с такой силой, что кости хрустнули.

— Довольна? — его голос был хриплым шёпотом, свистящим из пересохшего горла. — Твои умные мысли, твои язвительные замечания — они помогли? Они спасли его? Они спасли нас? Или это именно тот результат, которого ты добивалась?

— Отпусти! — она попыталась вырваться, но его хватка была железной, это была хватка обречённого, цепляющегося за последнее, что у него осталось — за право причинять боль.

— Нет. Ты хотела увидеть слабость? Слабость — это позволять твоим словам разъедать меня изнутри. Сила — это заставить тебя замолчать. Раз и навсегда. Сейчас ты увидишь её во всей красе.

Он потащил её за собой к дальнему, тёмному углу барака, за груду ящиков с испортившимися припасами. Она сопротивлялась, царапала ему руку до крови, но он был сильнее, ослеплённый яростью и отчаянием, пьяный от бессилия. Он не видел её, он видел воплощение всех своих неудач, всех унижений, всей той боли, что мир причинял ему с самого детства.

— Марк, остановись! Что ты делаешь?! — её крик был полон не столько страха, сколько ярости, оскорблённой гордости.

Он отшвырнул её к стене, прижав своим телом, вжимая в холодный, шершавый камень. Его пальцы впились в её челюсть, заставляя смотреть на себя, на это искажённое гримасой лицо, в котором не осталось ничего человеческого.

— Ты всё время говоришь. Ядовитые, умные, правильные слова. — Его дыхание было горячим и тяжёлым, как у зверя в замкнутом загоне. — Может, твой рот стоит занять чем-то более подходящим? Более... соответствующим твоей истинной сути?