Алиса стояла несколько секунд, неподвижная, как статуя, всё ещё окружённая угасающим багровым свечением. Внутри неё была пустота. Абсолютная. Тихая. Она выполнила свою задачу. Самую важную. Логический финал. Она отдала все данные. Все переменные. Всю себя.

Затем её колени, больше не держимые ни волей, ни страхом, ни даже инстинктом самосохранения, медленно подогнулись, и она безвольно опустилась на пол, как тряпичная кукла.

Марк, не помня себя, бросился к ней, камни пола уходя из-под ног. Он подхватил её, прижимая к своей броне, ощущая пугающую лёгкость и безжизненность её тела.

— Алиса! Алиса, смотри на меня! — он тряс её за плечи, его голос был хриплым от ужаса, в нём не осталось ни капли его привычной ярости, лишь голая, детская паника. — Всё кончено! Держись! Всё позади!

Она медленно, будто с огромным усилием, повернула голову. Её глаза были чистыми, без единой кровинки, и абсолютно пустыми. В них не было ни боли, ни страха, ни ненависти, ни узнавания. Они были как два полированных изумруда, за которыми — лишь тишина выжженной земли.

— Кто... — её губы едва шевельнулись, голос был тихим, без интонации, как у ребёнка, только что родившегося на свет и ещё не познавшего мира. —...ты?

Эти два слова ударили его с такой силой, что всё внутри замерло и обратилось в лёд. Весь ад, через который они прошли, вся их ярость, вся их странная, извращённая связь, всё, что начинало прорастать сквозь трещины в асфальте их душ — всё это было стёрто. Белым шумом небытия.

— Я... — он попытался найти воздух, но лёгкие не слушались. — Марк. Мы... мы вместе. Мы... — он не мог подобрать слов.

«Мы ненавидели друг друга. Мы спасали друг друга. Мы уничтожали друг друга. Мы были всем, что у друг друга было. Я только начал... понимать. Чувствовать».

Она моргнула, медленно и осознанно, и продолжила смотреть на него тем же пустым, безразличным взглядом. В её молчании, в этой совершенной тишине её души, был страшный, нечеловеческий покой того, кто отдал всё и больше не несёт в себе ни памяти, ни боли, ни тяжести прошлого. Она пожертвовала не просто жизнью. Она принесла в жертву саму себя — свой разум, свою память, свою личность. Ценой всей своей души она дала «Певцу» глоток чего-то, что не было болью, и этот глоток оказался для него губительнее любого яда.

И теперь она смотрела на него глазами незнакомки, и в этих глазах не было даже отблеска той Алисы, которую он когда-то знал. Той, что точила клинки с ледяным презрением, чей острый ум был грозным оружием, чья хрупкость пряталась за броней сарказма. Всё это было утрачено. Навсегда.

Он прижал её к себе, чувствуя, как что-то в его груди разрывается на тысячи острых, невыносимых осколков. Победа была одержана. Мир, возможно, спасён. Но цена... цена была выжжена в самом его сердце.

Прошёл месяц после гибели Сайласа, но лагерь не выздоравливал — он замирал, как тело после смертельной кровопотери. Баррикады стояли нерушимо, дежурства шли по графику, но жизнь из этого места уходила, капля за каплей, уступая место механическому существованию. Странное затишье легло на мир — набеги тварей стали редкими, почти прицельными, будто сама Скверна затаилась, переваривая неведомый ей доселе опыт.

Горн, казалось, не просто поседел, а окаменел. Сидя в своём штабе, он был похож на древнее изваяние, хранящее память о катастрофе. Рядом, как тень, находилась Мэйра — их союз был молчаливым договором двух врачей, констатирующих смерть пациента, но продолжающих ритуал реанимации по инерции.

«Осколки его культа ещё здесь, — думал Марк, глядя в окно на угрюмые фигуры у дальних бараков. —

Они ждут. Не лидера, а просто нового знака. Готовые вспыхнуть в любой момент».

Но настоящая пустота царила в маленькой каморке на окраине лагеря.

Марк сидел на коленях перед Алисой, бережно омывая её руки. Вода в миске была кристально чистой — он менял её три раза, пока не добился идеальной прозрачности.

— Сегодня в столовой подрались из-за последней банки консервов, — его голос был ровным, почти монотонным, будто он читал молитву по усопшей.

«Мы должны были искать выход. Не смиряться с этой клеткой. Или идти дальше, за пределы карт, понять, что там, на краю этого безумия... Но теперь какой смысл? Без её аналитического ума это самоубийство. Без неё...»

— Ты бы нашла способ поделить её на всех. Всегда находила. Помнишь, как ты вычисляла пайки в первые дни? Все думали, ты колдунья».

Он вытирал её пальцы один за одним, с почти религиозной тщательностью. Её руки были тёплыми, живыми — и абсолютно безжизненными. Он рассказывал ей о мелочах, о событиях дня, пересказывал старые споры и редкие моменты, когда её улыбка была настоящей. Он заново творил их общую вселенную, зная, что она осталась беззвёздной, и единственным светилом в ней была его собственная, неугасимая вина.

Дверь открылась без стука. Мэйра стояла на пороге, её лицо было холодной маской.

— Южный тоннель. Нужен лидер. Ты — единственный, кого не осмелятся оспорить.

Марк не поднял глаз, продолжая свой ритуал.

— Мое место здесь.

— Она не умрёт без тебя. Её тело функционирует. Сознание... отсутствует.

— А моё — присутствует, — его голос приобрёл стальную твердость, в нём не было ярости, лишь непробиваемая уверенность. — И мое сознание говорит, что я остаюсь.

«Потому что в этом мире не осталось ничего, кроме неё. Она стала точкой отсчёта. Её пустота — единственное, что имеет значение».

Мэйра замерла на мгновение, её бесстрастный взгляд скользнул по сидящей Алисе, по его рукам, сжимающим её пальцы с такой силой, будто он удерживал её от падения в небытие.

— Иррационально, — произнесла она наконец, и в её голосе впервые прозвучала не оценка, а констатация неустранимого факта, с которым приходилось мириться. — Но стабильно. Лагерь будет держаться на этом. Пока. «Пока "Певец" не решит, что делать с тем, что она ему "подарила"».

И, не добавив больше ни слова, удалилась.

Вечером он вывел Алису на их скалу. Багровое небо «Гримуара» пылало, как незаживающая рана. Внизу тускло светились огни «Улья» — последний оплот безумия, который теперь называли домом.

Алиса сидела, поджав колени, и смотрела в пустоту. Ветер играл её рыжими волосами — он заплёл их в сложную косу, как когда-то любила она. Но в её глазах не было ни воспоминаний, ни тоски. Лишь бездонная, всепоглощающая пустота, в которую он готов был смотреть вечность.

— Всё кончилось, Лисёнка, — прошептал он, и его голос наконец дрогнул, сдавившись комом незаплаканных слёз.

«И началось что-то другое. Что-то, ради чего стоит дышать. Даже если каждый вдох обжигает». «Мы победили. Мир спасён. Лагерь стоит. Всё, о чём мы... мечтали».

Он смотрел на её профиль, освещённый алым закатом, и в его груди что-то разрывалось на части, обнажая ту самую, незащищённую рану, которую когда-то могла бы исцелить только она. Теперь её некому было залечить.

— Ты отдала всё. Свой острый ум. Свою ярость. Свою боль. Даже память о той, кем была. О том, кем мы были. Его пальцы сжались в кулаки.

«И я понял это слишком поздно. Понял, что твои колкости были щитом, а моя ярость — криком о помощи. Понял, что в этом аду ты стала не противовесом, а... единственным человеком, который имел значение. Чьё присутствие делало эту камеру миром». «Ты стала чистой доской, чтобы этот проклятый мир мог продолжать писать свою больную историю».

Он наклонился ближе, его слова стали обетом, высеченным в вечности, в той самой, что они с ней теперь делили — он воспоминаниями, она — их отсутствием:

— Но я не дам тебе исчезнуть. Ты стала пустотой, чтобы у меня появилась цель. Вся моя ярость, всё моё бешенство — теперь они имеют смысл. Не для разрушения. Для памяти. Для защиты этой тишины, что ты оставила после себя. Я буду твоей памятью. Твоим голосом. Твоей местью этому миру. И его хранителем.