Она замерла, поняв. Леденящий ужас, холоднее любого клинка, пронзил её насквозь, парализуя на мгновение. Это было не просто насилие. Это было ритуальное уничтожение.

— Нет... — её голос сорвался на шёпот, в нём впервые зазвучала мольба. — Не смей... Только не это...

— А что? — его лицо исказила гримаса, в которой было и отвращение к самому себе, и сладострастие от собственного падения. — Ты же боишься, что тебя используют? Что ты — всего лишь тело для чужого удовольствия? Что ж, я тебя использую. Здесь и сейчас. Ты получишь всё, чего заслуживаешь.

Одной рукой он держал её, его пальцы впились в её челюсть, а другой грубо расстегнул пояс. Звук молнии прозвучал как выстрел, возвещающий конец. Она увидела его возбуждение, грубое, требовательное и отталкивающее, символ всего, что она в нём ненавидела и... чего боялась в себе.

— Нет! — она резко дёрнула головой, отчаянная попытка сохранить последние крохи достоинства. — Я убью тебя за это! Клянусь, я найду способ!

— Попробуй, — рыкнул он, и его рука снова впилась в её волосы, жёстко, безжалостно запрокидывая её голову, обнажая уязвимое горло. — А теперь замолчи. И займись. Делом.

Он принудительно поднёс член к её сжатым губам. Она сопротивлялась, стискивая зубы, её тело напряглось в едином порыве отторжения. Но он был сильнее. Он грубо, с непререкаемой силой надавил, заставляя её рот открыться, ломая последний бастион её воли.

Первый контакт вызвал у неё рвотный спазм. Чужой, отталкивающий, солоноватый вкус заполнил рот, стал её реальностью. Слёзы, горячие и горькие, хлынули ручьём, смешиваясь с её слюной. Она пыталась отстраниться, но его рука в её волосах держала её с железной, безжалостной силой. Он двигался, глубоко и грубо, заходя за грань, вызывая новые, мучительные позывы. Её горло сжималось, тело выгибалось в дугу, пытаясь отвергнуть вторжение. Слюна, густая и вязкая, стекала по её подбородку на грязную рубаху. Она не могла дышать, её лёгкие горели, в глазах стояли тёмные пятна. В ушах стоял оглушительный звон, заглушающий всё, кроме её собственных подавленных, захлёбывающихся хрипов и его тяжёлого, прерывистого дыхания где-то над ней.

Он смотрел на неё сверху вниз. Видел, как её щёки заливаются краской стыда, как слёзы оставляют белые дорожки на грязной коже, как её глаза, полные немого ужаса, смотрят сквозь него в пустоту. И в его груди бушевало противоречивое, раздирающее пламя. Чудовищное, тёмное удовлетворение от сломанной гордости, от того, что он, наконец, заставил этот ядовитый рот служить ему. И одновременно — щемящее, тошнотворное чувство вины, стыда и самоотвращения, которое он тут же, яростно топил в новой волне ярости. «Она этого хотела. Она довела. Она заслужила».

— Вот так, — прошипел он, его голос был сиплым от напряжения. — Вот кто ты на самом деле. Не стратег. Не боец. Не умница. Просто дырка. Которая теперь принадлежит мне. Вся. До последней, самой тёмной трещинки в твоей душе.

Её глаза, полные слёз, встретились с его. И в них, сквозь боль, унижение и горечь, он прочитал не сломленность, не покорность, а новую, только что рождённую, холодную, беспощадную и бесконечную ненависть. Ненависть, которая переживёт и эту ночь, и этот ад, и саму смерть.

Этот взгляд, этот безмолвный приговор заставил его двигаться грубее, резче, отчаяннее, как будто он пытался физически стереть его с её лица. Он чувствовал, как её тело напрягается в судорожных, бесполезных спазмах, но не останавливался, пока не достиг пика с низким, животным стоном, изливаясь ей в горло, метя в самую душу. Она подавилась, её тело согнулось в мучительном, беззвучном кашле, но он ещё несколько секунд не отпускал её, наблюдая, как она давится, пытаясь проглотить, как слёзы смешиваются со слюной и его семенем на её опухших, осквернённых губах.

Когда он наконец ослабил хватку, она отпрянула, согнувшись пополам. Мощные, сухие, выкручивающие позывы к рвоте сотрясали её тело, но ничего не выходило, лишь горькая желчь обжигала горло. Она сглотнула, давясь, и вытерла рот тыльной стороной ладони с таким яростным, исступлённым отвращением, будто хотела соскоблить с губ кожу, сжечь себя изнутри.

— Доволен? — выдохнула она, её голос был разбитым, сиплым, чужим. — Теперь ты доказал это себе и всем? Что ты — беспросветное, безнадёжное ничтожество? Что ты не способен ни на что, кроме как отыгрываться на тех, кто не может дать тебе сдачи? Ты не заслуживаешь ничего хорошего.

Он не ответил. Он просто смотрел на неё, и в его глазах погасла ярость, обнажив пустоту, чёрную и бездонную, как та пещера, где всё началось. Он видел окровавленную руку, труп Когтя и сломанную, но не сломленую до конца женщину перед ним. И понимал, что проиграл всё. Он сыграл точно по сценарию, который для него написали.

Она выпрямилась, её лицо было мокрым, разбитым, синяк уже проступал на щеке, но взгляд стал ледяным, острым, как отточенный клинок.

— Запомни это, Мракос. Запомни. Ты сегодня перешёл черту. Не ту, за которую убивают. Ты перешёл человеческую черту. Ты больше не человек. Ты — вещь. И я сломаю тебя. Не убью. Сломаю.

Она оттолкнула его, не как сильный отталкивает слабого, а как отталкивают нечто омерзительное, неживое, и вышла из-за ящиков, оставляя за собой гробовую, звенящую тишину и тяжёлый, сладковато-горький запах совершённого надругательства — над ней, над ним, над тем немногим, что в них ещё оставалось человеческого.

И люди Сайласа молча расступились, пропуская её. Они получили всё, что хотели. Разрушенный, опасный берсерк, на которого теперь была причина найти управу. И его жертва, чья ненависть стала теперь самым страшным оружием в их руках. Игрушки были готовы. Оставалось только дождаться, когда они разобьют друг друга.

«Отличное шоу, — мысленно улыбнулся Сайлас. — Скверна будет довольна таким спектаклем».

Солнце, вернее, его бледная, болезненная пародия, пробивавшаяся сквозь вечный дымный купол над «Ульем», не принесло тепла. Его свет был холодным и выбеленным, он лишь подсветил пепел, осевший на разбитые камни и потухшие глаза выживших, подчеркнув безнадёжную серость этого места. Лагерь просыпался с тяжёлым похмельем, и виной тому был не только грибной самогон — в воздухе висела густая приглушённость, будто после взрыва, отзвук которого все ещё слышен кожей. Даже привычный гул голосов казался приглушённым, словно звук доносился из-под толщи воды.

Воздух в их углу общего помещения был спёртым и густым, как в склепе. Он вязко пах старым страхом, пылью и свежим, едким стыдом, который, казалось, въелся в самые стены, в поры камня, смешавшись с запахом их тел в один удушливый коктейль. Алиса стояла у узкой бойницы, впуская внутрь сырой, пронизывающий ветер, который казался чище, чем воздух, которым они дышали. Она смотрела, не видя, на суету внизу, где люди копошились, как насекомые в разорённом муравейнике, слепо следующие своим инстинктам. Её спина была прямой, почти одеревеневшей, но тонкие пальцы, впившиеся в шершавый камень проёма, были белыми и восковыми, будто вылепленными из мертвенной глины. На ней была чистая, хоть и потрёпанная куртка — она сменила одежду на рассвете, содрав с себя ту, что воняла им, его потом и кислым запахом унижения, и бросила её в дальний угол, как выбрасывают падаль, заражённую чумой. Казалось, она содрала бы с себя и кожу, если бы могла, лишь бы стереть память о его прикосновениях, выжечь ту часть себя, что навсегда оказалась осквернённой.

Марк лежал на своей койке, спиной к миру, к ней, к самому себе. Он не спал. Спастись бегством в сон не получалось — сознание упрямо цеплялось за реальность, как утопающий за острые камни. Каждый раз, как веки смыкались, перед ним вставало не просто её лицо — а та микромимика, что он успел уловить в последний миг: тонкие морщинки у крыльев носа, искажённые не болью, а леденящим, физиологическим отвращением, и её хриплый, сорванный шёпот, прозвучавший как приговор:

«Ты — вещь». Этот шёпот звенел в ушах громче любого крика, отдаваясь эхом в самой глубине его черепа, смешиваясь с навязчивым воспоминанием о том, как хрустнули кости Когтя.