— Выпей. Расслабься, а то треснешь скоро от натуги, как пересушенная ветка, — его голос был нарочито грубым, маской, под которой пряталась неуверенность.

— Ты первый, — парировала она, с отвращением отодвигая кружку. — Я не доверяю твоему химику. А тебе — тем более.

— Трусиха. Всегда за своим аналитическим забором сидишь. Боишься потерять контроль, да?

— Реалистка. В отличие от тебя, я не нуждаюсь в химическом допинге, чтобы чувствовать себя живой.

В итоге они выпили одновременно, с вызовом глядя друг другу в глаза, как два дуэлянта перед выстрелом. Жидкость обожгла горло, оставив послевкусие грязи, металла и чего-то невыразимо горького. Но через несколько минут по телу разлилась волна неестественного, сонного тепла, словно изнутри подкладывали ватные одеяла. Острые углы мира сгладились, а тихий, вечный гул тревоги в голове сменился навязчивым, пульсирующим жужжанием, глушившим голос разума.

Кто-то завёл колонку — хриплый, надтреснутый рок, звучавший кощунственно жизненно среди этого ужаса. Несколько парней из отряда Сайласа начали отрываться у костра, их движения были резкими, агрессивными, попыткой выплеснуть ярость в танце.

Марк, под действием дурмана, вдруг встал и протянул Алисе руку. В его глазах плясали озорные, опасные искры.

— Пошли. Разомнём кости, а то закиснем.

— Ты с ума сошёл? — она смотрела на его руку, как на змею.

— Абсолютно. Здесь иначе нельзя. Или ты боишься, что твоё идеальное равновесие пострадает? — его ухмылка была вызывающей.

Что-то в ней дрогнуло. Усталость, напряжение, грибной дурман. Она с ненавистью к себе самой положила свою руку в его. Он рванул её в центр импровизированного танцпола. Сначала она деревянно перебирала ногами, пытаясь сохранить дистанцию и контроль. Но ритм, адреналин и алкоголь делали своё дело. Скоро её тело начало двигаться само, некрасиво, отчаянно, сбрасывая сковывающие оковы страха. Она зажмурилась, позволяя звукам и хаосу поглотить себя.

Марк танцевал рядом, его движения были мощными, почти звериными, полными грубой силы. Он не пытался её касаться, но его присутствие было осязаемым, магнитным. Их тела, не соприкасаясь, вели немой диалог — вызов, принятый и отзеркаленный. В какой-то момент, когда музыка достигла крещендо, они оказались лицом к лицу. Дыхание спёрло, груди вздымались, пот стекал по вискам. Мир сузился до этого пятачка, до его тёмных, горящих глаз, в которых плясали отблески костра.

Он медленно, будто давая ей время отпрянуть, приблизил лицо. Она застыла, парализованная. Его губы были в сантиметре от её, она чувствовала исходящее от него пьяное, тёплое дыхание, смешанное с запахом самогона и пота. В глазах у него читался не вопрос, а утверждение. Время остановилось.

И тут она резко отшатнулась, как от удара током. Магия момента рухнула. Она, тяжело дыша, сгорая от стыда и ярости, выбежала из круга танцующих, оставив его одного. Марк усмехнулся ей вслед.

Немного позже, под действием этого пьяного дурмана, разъедавшего защитные барьеры, они все же заговорили. Сначала — о стратегии, о Сайласе, их голоса звучали приглушённо, будто из-за толстого стекла. Потом — о реальном мире. Их диалоги, ещё сохраняя шипы, стали странно, пугающе откровенными.

— Сайлас... Он не просто властолюбец, — промелькнула у неё мысль. — Он фанатик. Он не хочет просто править «Ульем». Он верит в свою философию, в этот новый миропорядок, который он строит здесь, в аду. И это делает его в тысячу раз опаснее. Фанатика не остановить угрозой или переговорами. Его можно только оградить от общества.

— А помнишь свой первый стрим? — вдруг спросил Марк, развалившись на своей постели и наблюдая, как она сидит, поджав ноги, у стены, её силуэт казался ему сейчас не раздражающим, а загадочным.

— Помню. Набрала семь зрителей. Пять из них были ботами, — она неожиданно фыркнула. Звук был почти что смехом, неотёсанным и настоящим. — А ты?

— Залил хайлайт с пьяной драки после турнира. Весь в синяках и с разбитой губой орал в камеру, как я всех уничтожил. Закрыли на месяц, зато подписчиков как дерьма после фастфуда. Они это обожают — когда ты опускаешься на их уровень.

Они переглянулись. И впервые за всё время в этом взгляде не было ненависти. Было странное, пьяное признание:

«мы оба были клоунами в том цирке. Мы продавали частички своей души за лайки и донаты.»

Ещё глоток. Ожог в горле, туман в голове. Ещё порция ядовитой искренности.

— А твои... — начала Алиса, заплетающимся языком, взгляд её стал остекленевшим, уставшим от постоянной борьбы. — Родители. Богатые. Они... они хоть раз говорили, что гордятся тобой? Не деньгами, не победами... а просто тобой? Тем, кто ты есть, когда никто не смотрит?

Марк мрачно хохотнул, и этот звук был похож на лай раненого зверя.

— Гордость? Мой отец считает, что единственное достойное занятие для мужчины — делать деньги. Всё остальное — для лузеров. Он до сих пор бухтит, что я «промотал талант на ерунду». А ты? Бабушка... она хоть понимала, чем ты занимаешься?

Алиса покачала головой, её рыжие волосы рассыпались по плечам, и в этом жесте была беззащитность, которую она никогда бы не позволила себе трезвой.

— Она называла это «играть в компьютер». Говорила: «Алисита, найди себе настоящего парня, а не призраков в этой коробке»...

Она замолчала, уставившись в пустоту. Грибной дурман размотал её защиту до конца, обнажив старую, незаживающую рану.

— Настоящего парня, — тихо, почти для себя, повторила она. И добавила, с горькой, сломанной усмешкой: — Как будто это так просто. Стоило только захотеть. Особенно когда все парни в твоей жизни... либо пиксели на экране, либо придурки, которые боятся умной девушки. А бабушка всё спрашивала: «Когда же ты, наконец,..» Да когда угодно, просто... — она махнула рукой, и голос её сорвался, став тонким и надтреснутым. — Просто ни один из них не был... тем самым. Никто даже близко не подошёл. Все хотели либо тело, либо стримершу «Лисёнку». А просто Алису... никто. Никто и никогда.

Она умолкла, осознав, что сказала слишком много. Слишком. Она выдала ему своё самое уязвимое место, вложила в его руки отточенный кинжал. Но было поздно. Слова, как ядовитый дым, уже висели в воздухе.

Тишина повисла густая, липкая, насыщенная смыслом. Глаза Марка, до этого мутные от опьянения, вдруг прояснились, в них вспыхнул холодный, острый, хищный интерес, как у зверя, учуявшего кровь. Он медленно, словно боясь спугнуть добычу, приподнялся на локте.

— Постой, — его голос стал тихим, сиплым и опасным. — Ты хочешь сказать... что все эти твои королевские позы, этот взгляд свысока, эта маска неприступной сучки... это всё на самом деле... фарс? Величайший обман? Ты, с твоими данными, с твоей внешностью... ты даже не...

Алиса попыталась собраться, отстраниться, сделать своё лицо каменным, но волна дурмана и собственного непроизвольного, предательского признания сковала её.

— Я не понимаю, о чём ты. Отстань.

— О, ты прекрасно понимаешь, — он подался вперёд, и его тень, искажённая мерцающим светом, накрыла её, запах грибного перегара и его собственный, животный, смешались в удушливый коктейль. — Ты только что призналась, что за всей этой холодной интеллектуальной ширмой... скрывается маленькая, испуганная девочка. Которая в свои двадцать с лишним... — он сделал театральную паузу, —...так и не познала, что такое мужчина. Настоящий мужчина. Не виртуальный, а из плоти и крови. Ты даже не знаешь, как это — когда тебя хотят. По-настоящему. До дрожи в коленях и до потери сознания.

— Заткнись, Марк.

— О нет, нет, нет, — его лицо расплылось в ядовитой, торжествующей ухмылке, обнажая зубы. — Это же гениально! Лисёнка-недотрога! Королева арены, которая на самом деле даже не знает, как это — когда тебя трогает мужчина. Когда он срывает с тебя всю эту шелуху умных слов и остаётся только кожа, дрожь и животный страх. Или... желание?

— Я сказала, заткнись! — она вскочила, но её качнуло, мир поплыл, и она была жалка и беззащитна в своей пьяной, отчаянной ярости.