— Именно, — ее голос прозвучал твердо, обретая привычную интеллектуальную хватку. — «Пришлось». Раньше ты не задумывался. Раньше твоя ярость была твоим единственным инструментом, и ты не видел разницы между молотком и скальпелем. Ты ломал всё, что вызывало дискомфорт. Сегодня... сегодня ты контролировал её. Не подавил, а направил. И ты научился в ней работать, как в токсичной среде. Это... прогресс. Эволюция.

Он фыркнул, но не стал спорить. В ее словах, как ни крути, была горькая правда. Раньше боль и гнев были для него топливом, слепой разрушительной силой. Сегодня они стали угрозой, которую нужно было обуздать, проанализировать, как поведение противника на поле боя, чтобы выжить. Он всё ещё был оружием, но теперь он начинал понимать прицел.

Она протянула ему кусок пресного концентрата. Их пальцы ненадолго встретились в пространстве между ними. Ее прикосновение было прохладным и сухим. Он не отдернул руку, позволив этому мимолётному контакту состояться. Это был ещё один мост, перекинутый через пропасть их общего прошлого.

Ночь тянулась медленно, как смола. Боль в руке была навязчивым, пульсирующим фоном, не дававшим Марку погрузиться в забытье. Он сидел, прислонившись к стене, и наблюдал, как Алиса напротив, подтянув колени к подбородку, смотрела в потухающие угли костра. Её профиль в этом дрожащем свете казался нереально хрупким, высеченным из кости усталости.

Вдруг, после особенно глубокого вздоха, он почувствовал, как её плечо, одетое в грубую ткань куртки, мягко коснулось его плеча. Легко, почти случайно, будто от тяжести век. Она не отодвинулась. Не замерла. Она просто осталась там, и это отсутствие движения было красноречивее любых слов. Он тоже не сдвинулся с места, позволив тяжести её тела немного лечь на него.

Это не было объятием. Не было примирением. Это было просто... тепло. Первоначальное, животное тепло другого живого существа в леденящем, безразличном холоде Скверны. Тепло, которое говорило:

«Ты не один. Я здесь».

Он повернул голову, и его дыхание спуталось с её дыханием. Она смотрела на него, и в её глазах, отражённых пламенем, не было ни прежнего вызова, ни страха, ни даже анализа. Была лишь та же, знакомая до боли усталость, и в глубине — тихое, вопрошающее ожидание. Воздух в гроте сгустился, стал тягучим и плотным, наполненным биением двух сердец.

Он медленно, давая ей все шансы отстраниться, оттолкнуть его, поднес свою здоровую руку к ее лицу. Тыльной стороной пальцев, шершавых и исцарапанных, он коснулся ее щеки. Кожа под его прикосновением оказалась неожиданно мягкой. Она закрыла глаза, и легкий, сдавленный вздох вырвался из ее слегка приоткрытых губ. Это был не протест.

Это был сигнал. Молчаливый и однозначный.

Он наклонился, и их губы встретились. Не в яростном, разрушительном поцелуе, как тогда, в гневе и отчаянии. Этот поцелуй был медленным, вопрошающим, почти нерешительным. Исследующим границы дозволенного, ища, но не требуя. И она ответила ему с той же неспешной, серьёзной отдачей, её пальцы осторожно вплелись в его спутанные волосы, не притягивая, а просто удерживая, фиксируя этот момент.

Он отступил, его дыхание стало глубже, грудь вздымалась чаще. В призрачном свете догорающего костра он видел каждую черту её лица — тонкие морщинки у глаз, лёгкую дрожь век, влажный блеск губ.

— Алиса... — его голос сорвался, став хриплым, разбитым шёпотом, в котором тонули года невысказанных мыслей. — То, что было тогда... Я... — Он замолчал, подбирая слова, которые никогда не произносил, слова, которые жгли его изнутри сильнее любого яда. — Я был мудаком. Опустившимся, конченым мудаком. Я перешёл всё, что можно. Я... я не знаю, как это исправить. Не знаю, можно ли вообще что-то исправить после такого. Но я хочу, чтобы ты знала. Я сожалею. Не потому что «пришлось», не потому что это невыгодно. А потому что это был самый подлый, самый низкий и чудовищный поступок в моей жизни. И я буду помнить твой взгляд. Всегда. Он выжжен у меня в мозгу.

Он говорил, глядя прямо на неё, не отводя глаз, не пытаясь смягчить или оправдать. В его взгляде не было ничего, кроме голой, неприкрытой боли и стыда, которые он наконец позволил себе выставить напоказ.

Алиса молчала несколько секунд, её лицо было серьёзным маской, но в глазах плавали сложные, быстрые тени. Затем она мягко, почти невесомо, положила ладонь ему на щёку, её пальцы коснулись кожи рядом с его губами.

— Знаю, — прошептала она, и в этом одном слове было прощение? Нет, не прощение. Принятие. Факт. — Я вижу. И я... я здесь. До сих пор. Со с тобой. Со всеми нашими демонами. И я так устала…

Этих слов было достаточно. Они были тяжёлыми, как гири, и в то же время снимали невыносимую тяжесть. Он опустил голову, чтобы прильнуть губами к её шее, к тому месту, где под кожей отдавался ровный, живой пульс. Она откинула голову, обнажая уязвимое горло, и тихий, прерывистый стон вырвался из неё, когда его язык провёл по чувствительной коже у ключицы. Его руки скользнули под её куртку, и она помогла ему снять её, затем свою, движения их были неловкими, но синхронными. Одежда, грубая и пропахшая потом, страхом и пылью, медленно, с шелестом, образовала груду на каменном полу грота.

Он уложил её на разостланную плащ-палатку, его движения были неторопливыми, почти ритуальными, лишёнными прежней торопливой жадности. Его рана ныла тупым, огненным шаром, но он игнорировал боль, всё его внимание, каждая фибра его существа было приковано к ней. К тому, как её грудь поднимается в такт учащённому дыханию, как зрачки расширились в полумраке, поглощая свет и отражая крошечные язычки пламени. Его пальцы, грубые и покрытые шрамами, скользнули по её талии, ощущая тонкий мышечный корсет, по рёбрам, ладонью обняли небольшую, упругую грудь, чувствуя, как под его прикосновением напрягается, каменеет её сосок.

Он опустился между её ног, его руки легли на её бёдра, мягко, но с несокрушимой уверенностью раздвигая их. Он смотрел на неё, встречая её взгляд, и видел в нём не стыд, не покорность, а молчаливое, полное доверия разрешение и острое, жгучее любопытство. Его дыхание, горячее и прерывистое, веером коснулось самой сокровенной, беззащитной части её тела.

Затем он склонился к ней.

Первый прикосновение его языка заставило всё её тело содрогнуться, как от удара током. Её пальцы впились в грубую ткань плащ-палатки, костяшки побелели. Но он не торопился. Он изучал её, как исследуют неизвестную, драгоценную территорию, находя каждую складку, каждую тайную точку, заставляющую её вздрагивать и издавать сдавленные, прерывистые звуки, похожие на рыдания. Его язык был настойчивым, но не грубым, движущимся с мерным, гипнотическим ритмом, который постепенно, неумолимо растворял последние остатки её ментального контроля, все её защиты. Он чувствовал её вкус — солоноватый, дикий, совершенно чуждый и в то же время бесконечно желанный, чувствовал, как всё её тело постепенно наливается тяжёлым, томным жаром, как мышцы внутренней поверхности бёдер начинают мелко, непроизвольно дрожать.

Она не пыталась больше сдержать стоны. Они были тихими, хриплыми, вырывающимися помимо её воли, и каждый из них был капитуляцией, признанием его власти над её плотью в этот миг. Её бёдра начали двигаться в унисон с ним, её руки потянулись к его голове, не толкая, а прижимая его ближе, глубже. Мир сузился до треска костра, до тяжёлого запаха их тел — пота, кожи, возбуждения, — до нарастающего, невыносимого, сладостного напряжения в её низу живота, которое сжималось в тугой, раскалённый узел.

Когда она достигла пика, её крик был беззвучным — лишь резкий, короткий выдох, будто из неё вырвали душу, и судорожное, дугообразное выгибание всего тела, застывшее на мгновение в немом экстазе. Он не останавливался, продлевая её оргазм мягкими, ласкающими движениями, пока её тело не обмякло, дрожа мелкими судорогами от пережитых ощущений, а её пальцы бессильно разжались в его волосах.

Только тогда он поднялся над ней, его лицо было серьёзным, взгляд — тёмным, тяжёлым и полным какого-то нового, незнакомого ей благоговения. Он вошёл в неё медленно, с бесконечным терпением, давая её телу принять его, привыкнуть к каждому сантиметру, к ощущению заполненности. Не было спешки, не было животной, ослепляющей страсти, которую они знали прежде. Были только глубокие, размеренные, почти что церемонные движения, в которых была не ярость, а нечто гораздо более ценное и хрупкое — потребность в близости, в подтверждении жизни перед лицом смерти, в отчаянном, физическом единении. Он чувствовал каждое её внутреннее движение, каждое пульсирующее сжатие её мышц, и это сводило его с ума, это было больнее и слаще любой боли.