«Ты обещал мне», — говорит она, и ее голос неестественно спокоен, на грани срыва. — «Ты *обещал* —»

«Роза, довольно —»

Она плюет ему в лицо.

Солдат бьет ее прикладом в глаз с такой силой, что я слышу хруст кости, и когда ее сестра кричит в четвертый раз, это практически переписывает мою ДНК.

«Ладно, к черту», — бормочу я, хватая пистолет Джеффа из перевернутого трицикла. — «Займемся чем-нибудь глупым».

Глава 13

росабель

Удар отнимает дыхание.

Как маленький взрыв, свет полосами мелькает в глазах. Я почти вижу искры, когда приклад бьет по голове, ослепительная боль пронзает правый глаз. Звук крика Клары замедляется и растягивается, искажаясь в замедленной съемке момента. Я поднимаю голову, и все расплывается.

Я ни о чем не жалею, что плюнула Себастьяну в лицо.

В то же время, я глубоко сожалею об этом.

Никогда я не проявляла ничего, кроме осторожного уважения к Себастьяну, а теперь я раскрыла карты. Хуже: Клара пострадает за маленькое, мимолетное удовлетворение от этого момента.

Пиррова победа.

Струйка крови проложила путь в мой глаз, и я болезненно моргаю, меняя ее направление ко рту. Утренний воздух бодрит, влажная земля окрашивает пятнами мои колени. Мои руки все еще вывернуты за спину, почти вырваны из суставов. Я слышу хлопанье крыльев, далекое *кар*, начинают кружить вороны. События утра возвращаются ко мне мучительными вспышками: приказ о помещении в лечебницу, прибитый к входной двери; виноватый взгляд на лице мужчины, за которого я должна выйти; насилие незаявленного вторжения мгновения спустя.

Клара.

Что случилось, Роза? Что не так? Почему они здесь? Роза— Подожди, почему они тебя забирают— Почему вы ее забираете? РОЗА— НЕТ—

Кто-то касается меня, и я вздрагиваю, с усилием разлепляю веки и обнаруживаю, что Себастьян нежно вытирает кровь с моего лица. Вдохновение приходит незваным:

Ржавая лопата.

Я отрублю ему голову ржавой лопатой. Тупой, непрактичной. Это займет вечность. Он будет кричать бесконечно.

«Иногда мы не знаем, что для нас лучше», — говорит Себастьян, его пальцы скользят по синяку, образующемуся у виска. — «А я хочу только лучшего для тебя, Роза. Ты увидишь».

Так долго я принимала эту жизнь как отсроченный долг: мои родители отказались платить цену, так что я заплачу. Мой отец был предателем; я — нет. Моя мать выбрала смерть; я — нет.

Когда ничто не имело смысла, меня поддерживала логика.

Реставрация всегда защищала меня; это мой отец предал меня. Это моя мать оставила меня. Это мои родители подвели нас.

Если я смогу быть всем тем, кем они не были, я смогу все исправить. Я могу быть сильнее. Я могу быть лучше.

Я могу быть терпеливой.

Я отдала этой системе последние десять лет своей жизни, веря, что пока я держу голову низко и усердно работаю, моя лояльность будет вознаграждена. Я верила, что, в конечном счете, мое ежедневное страдание имеет под собой основу в виде аппарата справедливости.

Но теперь—

Я поворачиваю голову, ищу за размазанным лицом Себастьяна. Теперь я больше не вижу Клару.

Должно быть, они утащили ее, из моего поля зрения, все еще кричащую. Я снова чувствую сбой нервной системы; глюк в сердце; предательскую дрожь в правой руке.

Надежда, как дыхание, покидает мое тело.

Я вижу это: синяки, которые их руки оставят на ее коже; жестокость, с которой они пристегнут ее; ледяную бездну ее гниющей камеры; гнилые объедки, которые они будут швырять ей; грязную воду, которую ее заставят пить; бесконечность одиночества — и хуже, и хуже—

Я ничем не лучше своих родителей.

Я тоже нас подвела.

Холодный паралич сковывает мое тело. Я теряю чувствительность в ногах. Грудь сжимается, сдавливая легкие. Зрение меркнет и возвращается. Клара, три года, вся в крови нашей матери. Клара, четыре года, постоянно цепляющаяся за меня. Клара, пять лет, желающая знать, каково это — быть сытой—

Ты помнишь, Роза? Можешь описать это?

Лихорадочный пот выступает на коже, леденит до костей. Клара, шесть лет, неудержимо рвет. Клара, семь лет, подает мне записку—

Прости, что расстраиваю тебя, когда болею Я не хочу тебя расстраивать Я обещаю Я постараюсь стать лучше

У меня темнеет в глазах, и я чувствую это: я сейчас упаду в обморок.

Нет.

Нет, ты внутри была мертва годами, говорю я себе. Ты была мертва внутри так долго—

Умри, говорю я себе.

Умри.

«Что за черт?» Себастьян резко поднимает взгляд, за мое плечо. — «Он не должен быть здесь еще. Он даже не должен быть на ногах еще пять минут—»

Шок пронзает прямо сквозь мою омертвевшую кожу, вонзаясь в сердце, как лезвие. Внезапно, я слышу собственное дыхание, чувствую, как трясусь. Внезапно, мне холодно.

Я каким-то образом знаю, что это он.

Джеймс.

Искаженные воспоминания последних двадцати четырех часов поднимаются, как желчь, на поверхность разума, напоминая мне о том, что я должна сделать, миссии, которую я должна выполнить.

Я не могу вспомнить, как заботиться.

Я хочу знать, что они сделали с Кларой.

Шепоток пробегает по толпе, головы поворачиваются все разом к чему-то вне поля зрения. Один из солдат ослабляет хватку на моей руке как раз настолько, что я могу вытянуть шею, чтобы увидеть—

Помятый мини-вертолетик мчится к нам.

Треснувшее лобовое стекло скрывает лицо Джеймса из виду, но он лишь наполовину внутри кабины; его ботинки видны в открытой двери, шаги ударяются о землю все быстрее и быстрее. Небольшое поврежденное воздушное судно несется вверх по легкому склону, опасно виляя на трех колесах, и когда он набирает достаточный импульс, он запрыгивает обратно внутрь и направляется прямо в толпу.

Глава 14

росабель

Все отпрянули.

Отряд солдат бросается вперед, образуя баррикаду перед надвигающимся воздушным судном. Они поднимают оружие, электрическое жужжание проносится по воздуху как раз в тот момент, когда Себастьян бросается вперед, целясь из пистолета в разбитый вертолетик, несущийся на нас.

«Стоять», — кричит он, его голос грохочет. — «Немедленно остановить транспортное средство».

Джеймс высовывает свою окровавленную голову в открытую дверь. «Что ты сказал?»

«Я сказал *стой*—»

Джеймс еще дальше высовывается из двери, обнажая сложный автомат. «Я просто пошутил, тупица, — кричит он в ответ. — Я слышал, что ты сказал».

Джеймс открывает огонь.

Толпа кричит.

Себастьян ныряет в сторону; солдаты не колеблются. Они стреляют снова и снова по трициклу, стекло разбивается повсюду.

«Сосредоточьте огонь!» — ревет Себастьян, поднимаясь на ноги. — «Не меняйте курс! У нас осталось пятнадцать минут по сценарию—»

Джеймс направляет разбитый вертолетик прямо в гущу событий, люди ныряют в укрытие, пока он разряжает обойму за обоймой. Время от времени он бежит рядом с поврежденным судном, чтобы поддать его замедляющемуся импульсу, рискуя жизнью в процессе. Я вижу, как его трижды подстрелили; дважды в ноги и один раз в плечо, каждое попадание сопровождается красочным ругательством. Ясно, что они не пытаются убить Джеймса, и мне интересно, понимает ли он это.

Я не могу отвести от него глаз.

Понятия не имею, каковы его намерения. Не знаю, пришел ли он сюда из мести, намереваясь убить меня вместе со всеми остальными за то, что мы с ним сделали. У меня не хватает энергии беспокоиться о его мотивах, тем более сейчас, когда Клару у меня забрали. Мне никогда так не было все равно — жить. Без Клары я не имею ценности как человек.

Без Клары я убийца, не более того.

Я наблюдаю, как невозможная сцена тает вокруг меня с холодного расстояния, с каждой секундой уходя все дальше и дальше внутрь себя. Лишь когда два выстрела разрываются прямо у моей головы — по одному на каждого из двух солдат, что сдерживали меня — меня резко возвращает в тело. Только тогда я понимаю, что происходит.

Джеймс пришел сюда с планом.

«Залезай», — кричит он, направляя потрепанное транспортное средство в мою сторону.