Я собираюсь ответить на это, когда Джульетта без предупреждения вскрикивает, сгибаясь пополам, резко вдыхая. Уорнер взлетает на ноги, его глаза вспыхивают паникой.

Дерьмо.

Глава 24

джеймс

«Со мной все в порядке», — говорит Джульетта, выдыхая. Ее глаза закрываются, когда боль отступает, и она отмахивается от Уорнера, все еще морщась. «Все хорошо. Правда. Клянусь».

В комнате витает коллективное напряжение, пока мы все смотрим на нее и ждем. Я изучаю своего старшего брата, суровые черты его лица. Он был в ужасе месяцами.

Джульетта, как и я, и Уорнер, родилась в объятиях Реставрации; я долго не знал, кто мой отец — Уорнер и я от разных мам — но мы все дети верховных командующих. Основное различие было в том, что родители Джульетты были учеными, тогда как мой отец был строго военным. Мать Джульетты была той, кто запустил эксперимент, ответственный за переписывание человеческой ДНК, порождая сверхъестественные силы для использования режимом в качестве оружия. Мой отец был уникальным монстром, но родители Джульетты были садистами совершенно другого уровня. Они заводили детей исключительно ради экспериментов, используя своих отпрысков как подопытных кроликов, создавая и ломая их снова и снова все более бесчеловечными способами. Последствия в конечном итоге убили сестру Джульетты.

Сама Джульетта никогда не должна была рожать детей.

Я со вздохом плюхаюсь обратно в кресло. Поднимаю взгляд на Уорнера, который стоит, не двигаясь, у такого же кресла рядом со мной.

«Ты уверена, что в порядке, любимая?» — говорит он своей жене, оттаивая по мере приближения к ней. Он садится на край кровати, берет ее руки. Прижимает лоб к ее виску, затем шепчет что-то на ухо.

Тихо я слышу, как она говорит: «Кровотечение остановилось несколько часов назад», и отворачиваюсь, не желая подслушивать.

Они не ожидали, что забеременеют.

После десяти лет брака и бесконечных анализов они смирились с тем, что практически невозможно обратить вспять почти стерилизацию, которую ее родители над ней провели. Ребенок стал огромным шоком. Вся беременность была полна тревог. Она чуть не потеряла ребенка трижды. В один момент мы не могли услышать сердцебиение. Было много темных дней.

Джульетта называет все это чудом.

Уорнер называет это «ебаным кошмаром», а он никогда не использует ненормативную лексику. Однажды, когда мы думали, что она потеряла ребенка, я слышал, как у него была паническая атака в ванной. Тогда с ним был Кенджи, успокаивал его.

Воспоминание бьет меня в грудь.

Мы любим подкалывать друг друга, но в конце дня мы все умрем друг за друга, без лишних вопросов.

«Правда, я в порядке», — слышу я, как говорит Джульетта, и я поднимаю взгляд, чтобы застать ее вымученную улыбку, рука все еще прижата под животом. «Мне просто не нравится, что я не могу встать с постели».

«Всего несколько недель осталось», — говорит Кенджи, его собственный взгляд стал серьезным.

Он мягко говорит: «Ты справишься, Джей».

«Мы можем проводить сколько угодно встреч здесь», — добавляю я немного оживленно. — «И я буду заходить почаще».

«Правда?» Ее глаза загораются. «Я хочу услышать все истории про Розабель---»

«Нет», — резко говорит Уорнер. — «Ничего расстраивающего».

Она только смотрит на него, ее улыбка расцветает во что-то столь открыто обожающее, что мне приходится отвести взгляд. «Со мной все будет хорошо, — тихо говорит она. — Тебе не нужно так волноваться».

«Это все равно что сказать воде не быть мокрой», — бормочет Кенджи, снова хрустя попкорном. — «Этот человек живет, чтобы волноваться о тебе. Это его любимое занятие. Между волнениями о тебе, разговорами о тебе и агрессивными выкрикиваниями твоего имени дикой природе на полях, я удивлен, что у него вообще остается время, чтобы мутить воду в мире».

«Эй, не смейся над моим мужем», — игриво говорит Джульетта и щиплет его.

Кенджи взвизгивает. Попкорн забыт, он с широко раскрытыми глазами поворачивается к ней. «Ты что, типа, ударила меня своей убивающей силой?»

Она смеется. «Совсем чуть-чуть».

«Совсем чуть-чуть?» Его глаза становятся еще шире. «Джей, ты буквально можешь убивать людей *совсем чуть-чуть*---»

«Она может убивать кого захочет», — равнодушно говорит Уорнер. — «Не ограничивай ее».

Челюсть Кенджи отвисает. «Вы двое отвратительны. Вся эта ситуация отвратительна. Я ненавижу всех в этой комнате».

«Кроме меня», — указываю я.

«Кроме тебя», — кивает он. Он медлит, затем хмурится. «Погоди, нет, я все еще зол на тебя».

«Я думала, мы его простили», — говорит Джульетта.

«Нет, не простили», — говорит Уорнер, скрестив руки на груди. Он полностью поворачивается ко мне. — «И мы не закончили этот разговор».

Я вздыхаю, глубже оседая в кресле.

«Сначала я думал, что отрезать тебя от девушки — правильный курс действий, — говорит Уорнер, — но теперь мне ясно, что тебе нужно закончить начатое. Она проявила достаточно уязвимости — достаточно нестабильности — в общении с тобой, чтобы доказать, что она человек, а это делает ее слабой».

«Запиши это, — говорит Кенджи. — Запомни этот момент. Черт, сделай это названием своих мемуаров: *Быть человеком делает тебя слабым*, автор Аарон Уорнер Андерсон».

Джульетта сдерживает улыбку, но Уорнер игнорирует это. Он все еще смотрит на меня, когда говорит: «Если у девушки одна слабость, у нее есть и другие. Твоя работа — найти их».

«Она не собирается этого делать!» — кричу я, взметая руки. — «Розабель, серийная убийца, не собирается участвовать в программе терапии. Можешь представить, как она раскрывается? Говорит о том, как Реставрация ранила ее чувства? О шагах, которые она предпринимает, чтобы стать более осознанным человеком?»

Рот Уорнера — мрачная линия. «Никто не ожидает, что она будет реально участвовать. Это не более чем возможность для тебя иметь регулярный доступ к ней в контролируемой среде. Если мы хотим, чтобы она поверила, что мы приняли ее прошение об убежище, нам нужно установить столь же правдоподобный переход в наш мир. Это то, что мы делаем со всеми теоретически исправившимися членами Реставрации. К концу программы мы составляем подробное досье на каждого члена, и все это определяет следующие шаги».

«Как долго?» — спрашиваю я. — «Как долго мне придется это делать?»

«Программа реабилитации занимает около восьми недель в общей сложности. Как ее спонсор, ты будешь проводить с ней большую часть дней, и ты будешь курировать весь ее прогресс, собираться с ее врачами и так далее. Ты, конечно, будешь докладывать обо всем напрямую мне».

«Это может оказаться бесполезным, — говорю я. — Мы можем ничего от нее не получить».

«Это риск», — признает Уорнер. — «Тем не менее, это психологический ход, чтобы выиграть время. Мы хотим измотать ее. Дать иллюзию свободы. Позволить Реставрации поверить, что мы достаточно тупы, чтобы клюнуть на наживку, и что она все еще на пути к выполнению миссии, которая ей назначена. Пока ты с ней, у тебя будет возможность выуживать из нее информацию с правдоподобным отрицанием; она окажется вынуждена играть вдоль, чтобы успокоить тебя, а значит, ей придется выдать некоторые истины, чтобы выжить. Собери что сможешь о том, кто она есть. Прямо сейчас ты даже не знаешь ее фамилию».

Я издаю звук недоверия. «Как я должен знать ее фамилию?»

Глаза Уорнера холодеют. «Ты утверждаешь, что владел ее предполагаемым свадебным приглашением---»

«Ох».

«---и вместо того, чтобы сохранить его как улику или, как минимум, запомнить детали, ты решил швырнуть его в огонь».

«Ладно, погоди секунду, это нечестно---»

Кенджи издает низкий свист, качая головой в мою сторону с чем-то вроде изумления. «Ты реально опускаешь планку для остальных, чувак. Я ценю это». Он украдкой смотрит на Уорнера. «Может, мне наконец-то сделают скидку за то, что я сдал отчет не вовремя».

«Ты сдал отчет *неправильно*», — говорит Уорнер, резко поворачиваясь к Кенджи. — «И этот просчет стоил нам трех месяцев хаоса---»