Может, она думала, что её детей пощадят.

Я хватаю медвежью шкуру с крючка и накидываю её на дрожащие конечности Клары. Она ненавидит эту шкуру. Говорит, что боль медведя всё ещё витает в коттедже, что её от этого тошнит даже спустя все эти годы. Поэтому, когда она позволяет меху опуститься на её плечи без протеста, я понимаю: ситуация серьёзная.

— Если бы ты вышла за Себастьяна, всё было бы лучше, — говорит Клара, подавляя новую дрожь. Она замолкает, чтобы кашлянуть, и этот раздирающий звук пронзает мою голову насквозь. — Они бы сняли санкции. Тебе не пришлось бы притворяться каждое утро, что у нас в буфете есть еда.

Медленно я встречаюсь с ней взглядом.

Я помню, когда родилась Клара, когда я смотрела на неё и гадала, не куклу ли родила мама. Лишь позже я поняла, что, должно быть, выглядела так же странно, когда родилась: вся призрак и стекло. Я часто разглядываю её, когда она спит, или когда болезнь настолько полностью охватывает её, что она впадает в кому. В тринадцать лет она нежная и оптимистичная; совсем не такая, как я была в её возрасте. Тем не менее, несмотря на семь лет разницы между нами, мы с ней внешне похожи: шокирующе бледные; волосы настолько светлые, что почти белые; глаза дезориентирующего холодного оттенка. Смотреть на Клару — всё равно что смотреть в прошлое, на то, кем я была, кем могла бы стать.

Я тоже когда-то была мягкой.

— Я правда думаю, что он тебя любит, — говорит она, и её глаза загораются чувством. — Ты бы слышала, как он говорил о тебе... Роза, подожди...

Я не прощаюсь с сестрой.

Я тянусь за автоматом, спрятанным в прихожей, накидываю ремень на голову, прежде чем натянуть потрёпанную балаклаву на лицо. Я выхожу на холод, и крупные хлопья застревают в ресницах как раз в тот момент, когда входная дверь с грохотом захлопывается за мной, звук на мгновение заглушает его голос. Это моё единственное объяснение тому, что я вздрогнула.

— Розабель, — говорит он, выскакивая передо мной с улыбкой. — Всё ещё мертва внутри?

Глава 2

розабель

Я отступаю в сторону от лейтенанта Солейдада, рассеянно проводя рукой по холодному оружию, перекинутому через грудь. Солейдад больше не лейтенант в прежнем смысле; это звание — реликвия другого времени. В этом вновь созданном мире он — глава безопасности нашего острова, что делает его не более чем раздутым занятым болтуном. И тираном.

Я киваю знакомым лицам, которые проходят мимо, их глаза тревожно бегают между мной и Солейдадом, который шагает рядом со мной. Снег начинает прилипать к земле; клубы дыма поднимаются от сложенных труб, размазывая небо, словно небрежные мазки кисти. Я поправляю балаклаву на лице; шерсть старая и колючая. Я нетерпелива.

— Я думала, наша встреча завтра, — говорю я бесстрастно.

— Я решил сделать тебе сюрприз, — говорит он. — Внезапные допросы часто дают интересные результаты.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом.

Я помню, когда Солейдад был молодым, подтянутым и полным бравады — когда он служил под началом моего отца, главнокомандующего и регента Сектора 52. Теперь он каким-то образом стал бочкообразным, но рыхлым; ссутулившимся. Кожа у него восковая, волосы редеют. От него веет затхлым воздухом другого времени, единственное сохранившееся свидетельство той эпохи отпечаталось у него на лице. Мягкий голубой свет пульсирует у висков, его тёмные глаза временами вспыхивают, затем гаснут.

Против воли дрожит моя правая рука.

Тихо я меняю планы на день, чувствуя давление единственного физического ключа, спрятанного в потайном кармане, вшитом в старое пальто папы. Единственный замок, которым я владею, привинчен к сараю, замаскированному в диких землях за коттеджем — куда я собиралась зайти первой и куда теперь придётся избегать. Никто в Яме не знает об этом замке, потому что замок незаконен; дома в Яме должны быть без границ. Наши умы тоже должны быть открыты для проверки в любой момент. Таков был путь наших родителей, путь Восстановления.

Наблюдение — это безопасность, — говорил папа. — Только преступникам нужна приватность.

Я бросаю взгляд на Солейдада, который всё ещё носит свою старую военную форму, на переднем кармане которой красуется трёхцветная эмблема погребённой эпохи. Он потерял руку во время послереволюционных стычек и гордо носит протез, закатав один рукав, чтобы обнажить серебряный блеск мускулистого механизма.

— Итак, — говорит он. — Мы можем устроиться здесь или отправиться в центр. Выбирай.

Я украдкой оглядываю Яму, которая представляет собой группу коттеджей, квадратные окна которых светятся в сером утреннем свете. Люди спешат по своим делам, опустив головы, избегая зрительного контакта с Солейдадом, который ни разу не посещал Яму, не нанеся ущерба. Те, кто живёт здесь, подверглись санкциям — отрезаны от общества за различные нарушения — но никто не живёт здесь дольше, чем мы с Кларой, которые не знали другого дома на острове. В хаотичные недели после того, как были перебиты наши верховные командующие, папа отправил нас сюда с мамой, пообещав последовать, как только сможет. Оказалось, папа остался намеренно, добровольно сдавшись повстанцам. В награду нам наложили санкции по прибытии.

— Нам обязательно делать это сейчас? — спрашиваю я, думая о Кларе, дрожащей и голодной. — Я бы предпочла оставить нашу встречу на завтра.

— Почему, у тебя на утро планы? — Он говорит это, как шутку. — Тебе сегодня не разрешена смена на мельнице.

Острая голодная спазма пронзает меня тогда, почти лишая дыхания. — Просто есть кое-какие дела.

Солейдад хватает меня за подбородок, и я сдерживаю вздрагивание, успокаивая себя, пока он заставляет меня смотреть на него. Он долго смотрит мне в глаза, прежде чем отпустить, и я гашу вспышку отвращения в груди, заставляя бешено колотящееся сердце замедлиться.

Я напоминаю себе, что мертва внутри.

— Так странно не знать, о чём ты думаешь, — говорит он, и между его бровей образуется складка. — Все эти годы, а я всё ещё не привык к этому. Трудно поверить, что ты всегда говоришь правду.

Ещё одна лёгкая дрожь пробегает по моей правой руке. Я единственный человек здесь, не подключённый к Нексусу. Даже Клару подключили до того, как арестовали папу. Незадолго до конца все гражданские лица под началом Восстановления были подключены к нейронной сети, программе, которую новый режим быстро демонтировал. Солейдад и другие любят напоминать нам, что мы проиграли войну потому, что повстанцы не были чипированы.

У меня нет приемлемого оправдания.

— Жаль, что нам, кажется, не удаётся снова подключить тебя, — говорит наконец Солейдад. — Для тебя всё могло бы быть проще.

Воспоминания вспыхивают: холодный металл; приглушённые крики; кошмары, вызванные наркотиками. С мёртвой мамой некому было умолять их остановиться. Никому не было дела до того, убьют ли их эксперименты меня в конечном итоге.

— Не могу не согласиться, — лгу я.

Солейдад переминается с ноги на ногу. Синие прожилки света пульсируют в его металлической руке, серебряные пальцы вспыхивают, сжимаясь и разжимаясь. — Итак, — говорит он. — Почему ты пропустила собрание на прошлой неделе?

Вот так, неофициальный допрос начался. Здесь, на ледяном холоде. Пока мои соседи наблюдают.

Клара, понимаю я, вероятно, видит нас из окна.

Внезапно раздаётся хор выкриков, и моё сердце спотыкается, успокаиваясь лишь тогда, когда я замечаю близнецов Зади, Джону и Майку, валяющихся в снегу. Один из них бьёт другого в живот, и это достижение подчёркивается взрывами смеха. Я ловлю доносящийся запах мясного завтрака из соседнего коттеджа, и у меня почти подкашиваются ноги.

Я возвращаю взгляд к Солейдаду. — Клара болела.

— Кома?

— Нет. — Я отвожу взгляд. — Она большую часть ночи провела, блюя.

— Едой?

— Кровью, — уточняю я.

— Верно. — Солейдад смеётся. Он оценивающе смотрит на меня сквозь слишком большое пальто папы. — Это больше похоже на правду, учитывая, что вы оба голодаете.