Розабель, когда есть что-то, что ты хочешь, но не можешь иметь, ты можешь либо быть терпеливой, либо быть творческой. Выбери путь.

Когда пуля из маминого пистолета выстрелила, путь был выбран за меня. Ничто не могло замедлить силу выстрела, который вышвырнул ее из ее мира, а меня из моего.

В мгновение ока я перестала быть ребенком.

У меня был один темный навык, для которого меня обучали самым примитивным образом, и это было все, чем я могла торговать. Внезапно в десять лет я стала родителем, добытчиком, студенткой, идиоткой — а потом, без всяких церемоний, убийцей.

«Прошло две минуты».

Я поднимаю взгляд, моргая.

«Я считал, — говорит Джеймс, прислонившись к стене. Он смотрит на свои часы. Ремешки из кожи, стиль неуместный: анахронизм, отмечено. — Прошло две минуты и тридцать семь секунд с тех пор, как я прокомментировал твою кровать, и вместо ответа ты ушла. Как будто ты просто вышла из своей головы».

Я снова чувствую это: жар, угрожающий поглотить меня. Он вспыхивает в моей груди, в горле. Мне не нравится, как он на меня смотрит. Мне не нравится, как он, кажется, уделяет внимание.

Мне это не нравится.

Мне это не нравится.

Мне не---

«Куда ты ушла?» — говорит он.

«Никуда, — тихо говорю я. — Я прямо здесь».

Он бросает на меня взгляд, граничащий с забавой. «Я сейчас вернусь», — говорит он и выходит из комнаты.

Я стою в точно таком же положении, моя голова держится под точно таким же углом, когда он через несколько минут возвращается в комнату, на этот раз неся стул.

Дверь захлопывается за ним, и я вздрагиваю.

Он замечает это, но ничего не говорит. Вместо этого он приставляет стул к дальней стене и садится, давая мне столько пространства, сколько позволяет комната. Он кивает на кровать.

«Присаживайся, Розабель».

«Зачем? Что ты собираешься со мной делать?»

Его глаза, кажется, гаснут, как угасающее пламя. «Я собираюсь поговорить с тобой».

Я выдыхаю, но медленно, сохраняя тело неподвижным. Это облегчение. Наконец-то что-то, что имеет смысл. Что-то, что я знаю, как контролировать. «Ты пришел, чтобы допросить меня».

«Нет, — говорит он, наклоняясь вперед, положив руки на колени. — Я просто собираюсь поговорить с тобой».

Мой пульс снова подскакивает. Я моргаю, отгоняя внезапный прилив к голове, в замешательстве отступаю к кровати, мои икры ударяются о раму. Я обращаюсь к внутреннему резерву, чтобы успокоить себя, раздавить себя.

Умри.

Ты была мертва внутри годами, напоминаю я себе.

Ты была мертва внутри *годами*---

Затем, с силой, отнимающей дыхание, я наконец понимаю. В момент чистой, неразбавленной паники я наконец понимаю. Вот почему я продолжаю совершать ошибки рядом с ним--- Вот что со мной не так--- Вот почему я не могу, кажется, умереть и остаться мертвой, почему моя кожа продолжает гореть, сердце продолжает колотиться, голова продолжает кружиться---

*Он* — то, что со мной не так.

После стольких лет внутренней смерти Джеймс заставляет меня чувствовать себя живой.

Глава 28

джеймс

Она чертовски прекрасна.

Я никогда не видел ее в обычной одежде, и теперь я жалею, что увидел. Она выглядит еще более эфирной в этих мягких цветах и тканях. Ее платиновые волосы заплетены в длинную, растрепанную косу, и она продолжает отбрасывать свободные пряди от лица. Ее щеки розовее. Ее кожа и глаза ярче, живее. Она сидит на кровати в белых носках, колени подтянуты к подбородку, и она одновременно невероятно ослепительна и глубоко не осознает хаоса, который она учиняет в моей нервной системе. Она не выглядит способной причинить вред даже пылинке.

Боже, это кошмар. Настоящий кошмар.

Мы занимаемся этим — я смотрю на часы — уже два часа, и я уже теряю самообладание. Уорнер был прав. У меня еще несколько часов этого впереди, и я не знаю, как я это выдержу. Меня не тренировали сидеть в комнатах и разговаривать ни о чем. Я тону. Если она продолжит в том же духе, мне, возможно, просто придется уйти.

Я опускаю голову, провожу руками по волосам.

У нее эти мягкие, сероватые глаза, которые я не знаю, как описать. Дело даже не в ее глазах, правда. Не в цвете или форме. Скорее в том, как она смотрит на меня, будто я совершенно новый, будто каждый раз, когда она видит меня, это впервые, будто это потрясает ее. Я чувствую это, когда мы встречаемся взглядом: как она словно замирает, будто ее оглушили. Она не смотрит на меня часто, но когда смотрит, это как вогнать горячий нож в мою грудь. Большую часть времени мне кажется, что она пытается *не* смотреть на меня.

Как сейчас.

Я выпрямляюсь. Она смотрит на стену.

«Розабель, — говорю я. — Пожалуйста, ответь на вопрос».

Она поворачивается ко мне, встречается со мной взглядом и *бум*, снова. Как из рогатки, бьет меня в сердце. Я стараюсь не дышать слишком тяжело, пока ее глаза расширяются, полные изумления, изучая меня, будто никогда раньше не видела, а затем она смягчается: смягчается, пока ее глаза не начинают сиять, словно во сне, ресницы опускаются, губы приоткрываются, пока она задерживается на моем лице.

Это творит что-то с моей головой.

Я хочу пойти на пробежку. Нырнуть в озеро. Вбить кнопку в лоб.

Уорнер может реально убить меня, если я сбегу.

«Какой был вопрос?» — спрашивает она, и она снова смотрит на стену.

«Это очень простые вопросы, — говорю я, стараясь не замечать изящную линию ее шеи. Ее свитер немного велик для нее, и он продолжает расходиться у ворота, мучая меня проблесками кожи, которых мне не положено видеть. Я прижимаю основания ладоней к глазам, говоря в сторону пола: — «Я спросил, какое твое любимое время года».

«Зачем? — говорит она, и впервые за несколько часов я слышу от нее немного жара. — Какой смысл знать мое любимое время года?»

Я выпрямляюсь, и она снова смотрит на меня, и---

К черту все, мне нужно выбраться отсюда. Остудить голову. Напасть на медведя. Слишком много адреналина течет по моим венам прямо сейчас, и скоро я начну карабкаться по этим стенам.

«Знаешь что, — говорю я, вставая. — Я думаю, эм, я пойду что-нибудь поем. Тебе чего-нибудь?»

Она медленно разворачивается, руки отрываются от ног, разжимаются у груди. Она поворачивается, садится на край кровати, ее ноги в носках не касаются пола.

Я уставился на это, изучая расстояние между ее ногами и землей, когда она осторожно говорит: «Что ты имеешь в виду?»

«Я иду в столовую». Я жестом указываю на дверь. — «Ты хочешь, чтобы я тебе что-нибудь принес?»

«Столовая?» — теперь она встает. — «Что это значит?»

«Это — я хмурюсь — это столовая. Это где едят. Тебе никто не провел экскурсию?»

Она качает головой. Ее щеки внезапно становятся розовее. «Агата сказала, что мой спонсор покажет мне все сегодня. У меня еще нет спонсора».

Я громко смеюсь, а затем серьезно задумываюсь о том, чтобы спрыгнуть со здания. «*Я* твой спонсор, — говорю я ей. — Я разве не упомянул об этом?»

Очевидно, это худшие новости, которые она получила за весь день.

Цвет стекает с лица Розабель. Она становится статуей на моих глазах. Когда она делает это, я чувствую себя настолько беспомощным, что хочу проломить головой стену. Мне нужно все мое самообладание, чтобы не сделать что-то элементарное, например, утешить ее.

Это неравные условия игры.

Мне неестественно инсценировать падение уязвимых женщин. Мне больше нравилось, когда она активно пыталась меня убить. Мне больше нравилось до того, как я заставил ее плакать. Черт, я готов был поклясться, что раньше она больше говорила. И она никогда раньше не смотрела на меня так, как кошка, когда ей удобно. Медленно моргая, сонными глазами. Мне это не нравится. Это пугает меня. Мне нужно, чтобы она попыталась заколоть меня или что-то в этом роде, и скоро. Очень скоро.

Погоди, почему она *не* пытается заколоть меня?

«Нет, — говорит она наконец. — Ты не упоминал об этом».

«Ну да, я им являюсь». Ясно, что я никогда раньше не был спонсором. Теперь я понимаю, почему Уорнер оставил те папки на моем столе прошлой ночью. Я, собственно, не сделал больше, чем мельком взглянул на них этим утром.