Заключённый оборачивается.
Я стреляю.
Он быстрее меня; сильнее; улыбается, уклоняясь от моего несовершенного выстрела. Кровь теперь размазана по его лицу, запёклась в волосах. Его одежда стекает, пока он идёт, сапоги оставляют красные следы на белых полах. Он ранен в нескольких местах, но этот факт, кажется, его не беспокоит. На самом деле, он, кажется, в восторге.
Осталось убить только меня.
Новость об этой бойне, несомненно, уже дошла до начальства, но все наши технологии наблюдения не могут компенсировать нехватку рабочей силы. Я не знаю, сколько времени пройдёт, прежде чем другой отряд будет уведомлён, вооружён и выпущен. Мы не привыкли к таким атакам. У нас больше учёных, чем солдат. Никогда с момента основания остров не терпел таких потерь.
Заключённый подмигивает мне. — Кажется, мы наконец одни, красавица.
Я стреляю снова.
Он отпрыгивает в сторону, смеясь, но отдача повреждает моё травмированное тело заново. Я спотыкаюсь, когда новая агония окрашивает края моего зрения в белое. Одно из моих сломанных рёбер, понимаю я, должно было наконец проткнуть орган.
Я перезаряжаю оружие, сердце бешено колотится в груди. Интересно, как они сообщат Кларе, что я мертва. Интересно, будут ли они с ней нежны, но я уже знаю, что нет. Электрическая батарея гудит под моими руками, пока оружие перезаряжается. Мы рано узнали, что производство пуль — дорогое и трудоёмкое занятие. Большая часть нашего оружия теперь работает на направленной энергии. Лазеры настолько мощные, что некоторые могут превратить кость в пепел одним выстрелом. Заключённый направляет два таких оружия в мою сторону. Через плечо у него перекинуто ещё четыре, он собирает трофеи, пока подкрадывается ко мне. Он, должно быть, несёт на себе более сотни фунтов вооружения, но, кажется, не утомляется от этого усилия.
Ещё одна вспышка белых зубов, когда он ухмыляется, и внезапно расстояние между нами исчезает. Я не понимаю, что стою на коленях, пока до меня не доходит, что я смотрю на него снизу вверх, моя голова ярко горит от жара. Он вырывает оружие из моих рук, и кажется, что это происходит с кем-то другим. Я слегка пошатываюсь, и он говорит: Теперь мы квиты, но слова спотыкаются у меня в голове, и я гадаю, не вообразила ли я их. Боль заполняет мои мысли, жар пожирает мой разум. Я брежу.
Уже умираю.
Он направляет светящийся ствол мне в лицо, и мне меньше стыдно за поражение, чем за то, что я собираюсь сказать дальше. Мой величайший момент слабости: наблюдённый незнакомцем. Записанный машинами. Запомненный навсегда.
— Пожалуйста, — задыхаюсь я. — Скажи им, чтобы были с ней нежны.
Заключённый опускает оружие на дюйм. — Что?
Моя голова откидывается назад, встречает твёрдую поверхность. — Она всего лишь ребёнок.
— Кто? — требует он, его голос гремит у меня в ушах. — Эй...
— Моя сестра, — вырывается у меня, хотя я, кажется, не могу двигаться. Я чувствую, будто слепну. — Когда я умру, они бросят её в приют.
Заключённый, кажется, замирает.
Я как-то чувствую это, хотя, возможно, галлюцинирую. Не могу сказать, отделился ли уже мой разум от тела. Может, это жар. Озноб сотрясает мои кости; боль пронзает торс спазмами.
Впервые тишина пугает меня.
— Она всего лишь ребёнок, — снова шепчу я.
Когда он ничего не говорит, я готовлюсь к последнему удару, к боли, предшествующей небытию, к провалу, которым была моя жизнь, к тщетности всего, что я есть...
Но когда я заставляю себя поднять взгляд, заключённого нет.
Глава 6
розабелла
В моих снах всё мягко.
Жёсткие грани мира притуплены, моё лицо укачано облаками. Моё тело будто подвешено в воде, мои волосы освобождены от утилитарного узла, шёлковые пряди ниспадают по спине. Я всё ещё становящееся тело, нетронутое трагедией. В моих снах я в безопасности; у меня есть сильная рука, которую можно держать; дверь, чтобы запереться от темноты; доверенное ухо, в которое я шепчу свои страхи. В моих снах я терпелива и добра; в моём сердце есть место для чужой боли. Я не боюсь улыбаться незнакомцам. Я никогда не видела смерть. В моих снах солнечный свет покрывает мою кожу глазурью; нежный ветер ласкает мои конечности; смех Клары заставляет меня улыбаться.
Она бежит.
В моих снах она всегда бежит.
Ты так красива с такими волосами, Роза, говорит она. Хочешь поиграть со мной в игру?
Я резко вдыхаю, когда мои глаза широко раскрываются.
Хор моих собственных жёстких вздохов и стучащих сердечных ударов сливается с диссонансом неразборчивых, далёких звуков. Я лежу замершая мгновение, дрожа от холода, мои глаза сообщают ужасы моему разуму.
Первая мысль: меня похоронили заживо.
Я поднимаю руку к гладкой, яичного цвета внутренности моей гробницы, и лишь после того, как моё сердце почти останавливается, я обнаруживаю первый изъян в моей теории: это узкое, замкнутое пространство неестественно освещено. Осторожно я стучу костяшками пальцев по прохладному камню, и звук эхом разносится вокруг. Второй изъян: я, кажется, не под землёй.
Я напрягаю слух, пытаясь уловить больше — больше аномальных звуков, больше подсказок о моём местоположении — и различаю лишь искажённый лязг металла и прерывистый гул механизмов. Оглядывая себя как могу, я провожу рукой впотьмах по своему телу.
Тогда до меня доходит, что я не чувствую боли.
На мне больничный халат. Мои рёбра, кажется, целы. На меня обрушивается поток воспоминаний: заключённый, бойня, моя неминуемая смерть. Клара.
Улыбающаяся мятежница, которая исчезла.
При этом напоминании о моём катастрофическом провале я цепенею от ужаса. Если я всё ещё жива после того, как не смогла убить шпиона с материка, значит, Восстановление избрало иной путь наказания. Они не верят в акты милосердия.
Голоса внезапно нарастают, шаги становятся громче. Я собираюсь с духом в ожидании чего-то — чего угодно —
Несколько щелчков и звук, подобный вздоху воздуха, и моя гробница неожиданно распечатывается вокруг меня. Массивная верхняя часть поднимается вверх, и свет люминесцентных ламп врывается через открытые стороны. Я медленно моргаю, защищаясь от ослепительного света, и понимаю, что меня мучит жажда. Я сглатываю против наждачной бумаги в горле, затем изучаю сюрреалистический пейзаж своего кошмара. Каменная крыша парит прямо надо мной; справа я мельком вижу торсы в разрезе. Лабораторные халаты роятся и рассеиваются; ровный, знакомый синий свет наблюдения мерцает в моём склепе.
Даже здесь, сейчас, за мной наблюдают.
Я выправляю выражение лица, стараясь не выдавать эмоций, и осматриваю видимую часть моего местоположения. Кажется, здесь пять человек в лабораторных халатах; двое из них отвернулись от меня, и один из них выходит из комнаты. Я не могу расшифровать различные щелчки и гудение машин. Я не знаю, что они сделали с моей одеждой. Я понятия не имею, какие пытки они для меня запланировали.
— Начать передачу, — говорит кто-то.
Страх сковывает мои конечности, обновлённый ужас нарастает, когда бестелесный голос начинает обратный отсчёт с двадцати.
— Погодите... Сэр...
— Что? — рявкает мужчина.
— Судя по её жизненным показателям, она не продержится в колыбели больше шести минут...
— Четырнадцать, тринадцать...
— ...а у нас она запланирована на десять.
— И?
— Девять, восемь...
— Через десять минут есть шанс, что её лёгкие никогда не восстановятся...
— Не я принимал решение.
— Но...
— Клаус говорит десять минут.
Клаус.
— Четыре, три...
— Отметить, что её нужно будет одеть и регидратировать в течение часа.
— А что если...
— Два...
У меня так и не появляется возможности закричать.
Наступает момент невесомости, внезапное падение в животе, и дно моей гробницы отстёгивается, освобождая меня. Ледяная вода смыкается над моей головой, наполняя мой жадно раскрытый рот, хлеща в нос. Металлический привкус покрывает мой язык и обжигает горло, указывая, что в этой жидкости не только вода. Я дико бьюсь, мои глаза широко раскрываются, пока ужасный крик собирается в моих лёгких, паника штурмует стены моей груди. Непроглядная тьма. Я под водой и слепа, задыхаюсь —
