«О», — говорит она. Затем, снова, шепотом: «*О*».

«Полагаю, эм, я могу провести тебе экскурсию. Если хочешь».

Глава 29

джеймс

Когда мы наконец садимся есть, мы садимся напротив друг друга, и до меня доходит, что я только усугубил ситуацию. Внезапно нас разделяет всего пара футов. Я могу разглядеть оттенки синего в ее серых глазах. Плавный изгиб ее носа, сатиновую поверхность ее кожи. Внезапно я уставился на ее рот.

Мысленно я бью себя по лицу.

«Я могу приходить сюда, когда захочу?» — спрашивает она, глядя на свой поднос. Перед ней одна тарелка, а на ней — одно яблоко.

Практически ничего, но это все равно кажется победой.

Она стояла перед бутербродами так долго, что это чуть не убило меня. Она протягивала руку, затем отдергивала. Протягивала, затем отдергивала.

Как будто чего-то боялась.

«Да, — говорю я, пытаясь вспомнить, о чем она меня спросила. Я накалываю маленький помидор в своем салате. Я даже не знаю, что в этом салате. Я просто взял его, чтобы было чем заняться. — Да, эм, ты можешь приходить сюда, когда захочешь. Ну, то есть, во время часов работы столовой, но да». Я киваю на знак на ближайшей стене с указанными часами. — «Но нельзя забирать еду в свою комнату. Это единственное. Иногда люди делают запасы, а потом они портятся, и тогда — я пожимаю плечами, отправляя помидор в рот — становится противно».

Она берет свое яблоко, и я замечаю, не в первый раз, что ее правая рука слегка дрожит. Я вспоминаю, что говорил Уорнер о шраме на внутренней стороне ее предплечья, но она в длинных рукавах, так что я не могу---

Она надкусывает яблоко.

Она надкусывает яблоко, и ее глаза закрываются, а затем она издает тихий звук удовольствия в горле, который так выбивает меня из колеи, что мне приходится отложить вилку.

Нет. Неважно. Мне определенно стоит оставить вилку, занять себя. Мне нужно не думать о выражении ее лица или этом глубоко неуместном, первобытном чувстве удовлетворения в моей груди. Она казалась настолько перегруженной, проходя по линии раздачи, что я решил, что давить на нее, чтобы она ела больше, чем готова, — плохая идея, особенно после вчерашнего. Я просто так рад, что она что-то ест. Я так рад, что ей достаточно комфортно, чтобы есть что-то *при мне*. Это странные мысли о серийной убийце.

«Итак, эм, что тебе следует знать, — говорю я, накалывая еще один помидор. — Люди, которые проходят через это место, уже отбыли тюремные сроки. Их судили, проверили и допустили к этой программе. Это последняя фаза калибровки, прежде чем им позволят вернуться в общество. Что еще? Эм, ты должна посещать все собрания---»

«Вы даете бесплатную еду людям, которые были в тюрьме?»

Я поднимаю взгляд, удивленный ее резким тоном, моя вилка на полпути ко рту. Я кладу вилку. «Да, — говорю я. — Ну, то есть, мы, очевидно, кормим людей и в тюрьме».

«О».

Она кладет яблоко и отводит от меня взгляд, ее глаза мечутся вокруг. Она сжимает руки, большой палец втирает круги в противоположную ладонь, пока она обшаривает комнату взглядом. Интересно, осознает ли она, что прямо сейчас успокаивает себя на моих глазах.

«Почему это тебя расстраивает?» — спрашиваю я.

Она резко поворачивается ко мне, ее глаза яркие, потрясенные, *бах*, ой. «Я не говорила, что это меня расстраивает».

«Тебе не пришлось, — указываю я. — Тебя печалит, что мы кормим людей в тюрьме. У тебя грустные чувства по этому поводу».

«Откуда тебе это знать?»

«Ну, — говорю я, немного смеясь. Я указываю на ее лицо вилкой. — Это очевидно».

«Это не очевидно. Почему ты говоришь, что это очевидно?»

«Ладно, — говорю я, слегка смеясь. Я снова накалываю помидор. — Теперь ты злишься».

«Нет, это не так».

«Определенно злишься».

«Перестань это говорить».

Я перебираю свой салат в поисках еще одного помидора, когда говорю: «Теперь ты боишься».

«*Перестань*», — говорит она, на этот раз громко. — «Прекрати это прямо сейчас».

«Прекратить что? Почему ты психуешь?»

«*Я сказала перестань*», — кричит она.

Я поднимаю взгляд, еда полупрожевана, и замираю. Я буквально никогда раньше не слышал, как она повышает голос. Розабель выглядит по-настоящему испуганной, и теперь я сбит с толку.

«Ты--- Ты---» — она раскраснелась, все еще обшаривая комнату резкими, беспорядочными движениями. — «Ты---»

«Я что?»

«Ты можешь» — она сглатывает, смотрит на меня — «ты можешь заглянуть ко мне в голову?»

«Что?» — Я смеюсь, расслабляясь. Накалываю кусок салата. — «О чем ты говоришь?»

«Ты тоже подключен?» — говорит она, и она звучит сердито. — «Они наблюдают за мной прямо сейчас?»

Ладно, вилка снова опускается.

«Розабель, я понимаю, что Реставрация серьезно помутила твой разум, но я клянусь, я не заглядываю к тебе в голову. Я имею в виду» — я пожимаю плечами — «слушай, ладно, я полагаю, в каком-то смысле можно назвать это *заглядыванием* в чью-то голову, но это не---»

«Значит, это правда». Она физически отстраняется от меня, ее стул скрипит, когда она отталкивается от стола. — «Их нет в моей комнате, потому что они в *тебе*».

«Кто?» — огрызаюсь я. — «О чем ты говоришь? Почему ты сейчас психуешь?»

«Я не психую», — резко говорит она.

«Ясно». Я закатываю глаза.

«Если ты не заглядываешь мне в голову, — говорит она, — как ты можешь знать, что я чувствую?»

«Потому что я человек?»

«Нет».

Я поднимаю брови. Не могу сдержать улыбку. «Ты просто» — я машу рукой — «отвергаешь мой ответ?»

«Почему ты смеешься надо мной?»

«Я не смеюсь над тобой, — говорю я ей. — Но мне интересно, что это ввергает тебя в такую панику».

«Я не в панике», — говорит она, и цвет поднимается к ее лицу.

Я выдыхаю. Очень стараюсь сдержать эту улыбку. Неа, не могу помочь. Смех просто вырывается из меня.

Это *реально* бесит ее.

Счастливый кот давно пропал.

«Эм. Ну да, слушай, — говорю я. — То, что ты что-то говоришь, не делает это правдой. Ты же это понимаешь, да?» Я жестикулирую вилкой. — «Ты не можешь просто сказать, смотри, я невидима, и вдруг это становится правдой». Ну, кроме Кенджи.

«Мне не нравится, когда ты смеешься надо мной».

«Знаю, — говорю я. — Это злит тебя. Ты думаешь, что я не воспринимаю тебя всерьез».

Ее глаза расширяются. Потрясена. *Бах*. Счастливый кот вернулся.

«За исключением того, что я воспринимаю тебя всерьез, — говорю я ей. — Ты просто думаешь, что для того, чтобы заглянуть кому-то в голову, требуется, типа, магия или что-то в этом роде---»

«Не магия, — она обрывает меня. — Это чрезвычайно продвинутая наука. Новейшая технология».

«Что?»

«Нексус».

«Да, конечно, очевидно, — говорю я супер спокойно, даже несмотря на то, что внутри у меня только лопнул кровеносный сосуд, случился сердечный приступ и я умер.

Что, черт возьми, такое Нексус?

О боже, Уорнер сейчас взбесится. Да? Или подожди, он уже знает, что такое Нексус? Черт, он, наверное, уже знает, что такое Нексус.

Может, это не было большим открытием.

Я продолжаю: «Но есть и другие способы общаться с людьми».

«Что ты имеешь в виду?»

«Ну знаешь, — говорю я, отправляя в рот кусок салата. — Например, просто уделять внимание. Я уделяю тебе внимание».

Она розовеет. Почти вся она розовеет. Это чертовски восхитительно. Я хочу умереть.

«Я тоже уделяю тебе внимание», — тихо говорит она.

Я резко выпрямляюсь от этого, мои клетки мозга в панике, все они бегают и кричат *что, черт возьми, это значит* одновременно.

Я откладываю вилку. Плохо отредактированная версия этого вопроса вылетает из моего рта: «Что?»

Теперь она кажется спокойнее, ее глаза сужаются. «Мне тоже не нужны технологии, чтобы понимать тебя».

«Эй, погоди, — поднимаю я руку. — Слушай, я не угрожал тебе. Я просто пытался объяснить---»

«Ты думаешь, что ты такой загадочный---»

«Нет, я не---»

«Ну, ты не такой, — резко говорит она. — Ты не загадочный. Твои методы очевидны. Ты полагаешься на вуаль отвлечения, используя юмор и шарм, чтобы представить себя беспомощным, неспособным противником, только чтобы затем зарезать своих врагов, будто тебе это ничего не стоит. Ты притворяешься безрассудным, когда это не так. Ты притворяешься слабым, когда это не так. Ты притворяешься глупым, когда это не так. Ты живешь по какому-то непреложному моральному кодексу, решая на свое усмотрение, стоит ли чего-то умереть, а затем ведешь себя так, будто твоя жертва ничего не значит. Ты притворяешься скучающим, даже когда уделяешь внимание. Ты улыбаешься, даже когда злишься — особенно когда злишься». Она наклоняется. — «Ты лжец. В глубине души ты не считаешь этот мир смешным. В глубине души ты кипишь от ярости. Думаешь, я не могу видеть тебя насквозь? Ты живешь так, будто ничто не может тебя ранить, хотя твое тело покрыто шрамами».