Напряжение окончательно разрядилось. Сёстры замолчали, ограничившись тем, что продолжили стрелять друг в друга убийственными взглядами.

Повисла мирная, почти уютная тишина, нарушаемая лишь звоном приборов.

Мия, не отрываясь от тарелки, медленно подняла руку, дождалась, пока Эля на неё посмотрит, и демонстративно показала средний палец. Старшая сестра сделала глубокий вдох, готовясь взорваться.

— Мама! Эля мне фак показала! — мгновенно, с натренированным воплем обиженной невинности, взвизгнула младшая.

— Эля! — немедленно вскинула брови мама. — Ну как не стыдно?! Ты же старшая!

Эля от злости покраснела ещё больше, и наши взгляды с ней встретились. Папа устало вздохнул и принялся отчитывать Мию, а мы с Элей неожиданно расхохотались.

Ничего не поменялось.

Но мы впервые как будто и не расстроились.

В квартире стало тихо.

Эля с Костиком ушли к себе, мама, отгремев на кухне кастрюлями, ушла в комнату смотреть сериал, Мия заперлась у себя. Я осталась одна в гостиной, укутавшись в старый бабушкин плед, который вечно валялся на спинке дивана.

Я не плакала. Слёзы, казалось, закончились навсегда, оставив после себя плотную, тяжелую пустоту где-то в районе солнечного сплетения.

Из кабинета доносился приглушенный стук клавиатуры. Папа всегда работал допоздна.

Я подошла к приоткрытой двери и постояла в нерешительности.

— Пап? — тихо позвала я.

Стук клавиатуры прекратился.

— Входи, Соня. Чего не спишь?

Я зашла и присела на старый кожаный диван, стоявший напротив его стола. Он снял очки, отложил их в сторону и внимательно посмотрел на меня. Его взгляда было достаточно, чтобы ком в горле снова напомнил о себе.

— Ничего, — я пожала плечами, укутываясь в плед плотнее. — Просто посидеть.

— Ясно, — он откатил свое кресло от стола и развернулся ко мне. — Посидеть? Или поговорить?

Я слабо улыбнулась.

— Посидеть.

— Хорошо, просто посидеть.

Папа неведомым образом всегда создавал пространство, в котором можно было просто помолчать, и это молчание было самым комфортным..

— Пап... а у тебя в жизни бывало так, что тебя... предавали? — я произнесла это слово шёпотом, будто боялась его звучания.

Он тяжело вздохнул, а его взгляд стал отрёшенным, словно устремленным куда-то в прошлое.

— Конечно, бывало. По-разному и разные люди. Однокурсник, с которым вместе бизнес пытались строить, в последний момент очень серьёзно подвёл. Друг... ты его не знаешь... он... в общем, тоже нехорошо поступил. Много чего было.

Папа вмиг так сильно погрустнел, что я уже даже пожалела, что начала эту тему.

— И что ты... сделал? — всё же спросила я.

— Да что я сделал? Ничего, — снова тяжёлый вздох. — Сначала злился очень. Казалось, мир рухнул. Потом... Потом пытался понять. Не оправдать, а именно понять. Что двигало человеком? Страх? Слабость? Глупость? Чаще всего люди предают не потому, что хотят сделать больно тебе, а потому, что спасают себя. Неправильно, подло, но... по-человечески понятно.

Я замолчала, пытась переворить его слова.

— А как ты перестал злиться?

— А я не до конца перестал, — честно признался папа. — Иногда вспомнишь, и снова колет. Но обида — это такой тяжёлый камень, Сонь, и нести его на сердце всю жизнь... Прощение ведь это не про них, а про тебя самого.

— Но как можно простить... такое? — мой голос дрогнул. — Как можно после этого доверять? Доверять кому-то ещё?

Папа поднялся из-за своего стола и уселся со мной. Он положил свою большую и тёплую ладонь мне на голову, как делал в детстве, когда мне было больно. Я улеглась на его плечо и прикрыла глаза.

— Сонечка, а как иначе? Не доверять никому — это значит запереть себя в одной комнате на всю жизнь. Бояться, избегать, подозревать... Это же не жизнь. Самые большие риски — это самые большие возможности для счастья.

Он ненадолго замолчал.

— Тот, кто предаёт... он совершает ошибку. Возможно, огромную, непростительную. Но люди... они все совершают ошибки. И ты совершала, и я. Другой вопрос, готов ли человек её признать, искупить, измениться. А твоя задача: решить, дашь ли ты ему такой шанс. Или не дашь. Но это решение должно быть трезвым, а не сгоряча. Не под влиянием боли.

— А если я не могу? Не хочу давать шанс? — тихо спросила я.

— И это твоё полное право, Соня. Ты имеешь право вычеркнуть из жизни любого, кто причинил тебе боль. Но убедись, что это решение от ума, а не от обиды. Потому что сгоряча можно разрушить то, что потом, остыв, будешь долго собирать по кусочкам.

Я кивнула. Папа всё понимал. Даже без подробностей и имён.

— Мне так... больно, пап, — выдохнула я сломавшимся голосом.

— Знаю, Соня. Знаю, — он обнял меня за плечи, и я прижалась к его груди, пахнущей привычным парфюмом и домашним уютом. — Всё пройдёт. Не сразу, не быстро, но пройдёт. А пока просто помни: что бы ни случилось, у тебя есть этот дом. И мы всегда на твоей стороне.

Мы долго сидели так в тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем настенных часов.

Огромный камень на моей груди всё ещё давил, но казалось, что папа слегка его приподнял, давая глотнуть воздуха.

В родительском доме время текло по-другому. Не линейно, а по кругу, возвращаясь к запаху утреннего кофе, скрипу половицы у комода и вечерним новостям, под которые папа засыпал в кресле. Здесь не было места взрывам, только тихое и методичное затягивание ран. Как будто я попала в санаторий для души, где главным лекарством была скучная и предсказуемая нормальность.

Прошла почти две недели с того вечера, когда мир раскололся надвое. Боль была уже не острой, а тупой и фоновой, как затянувшийся синяк, который болит, только если на него надавить.

Я и не давила. Старалась не думать. Просто существовала, как амёба, поглощающая крохи привычного быта.

Мы сидели на кухне, погруженные в ритуал приготовления ужина. Воздух был густым от пара борща и тишины, которую все старательно не нарушали. Эля, приехавшая "на минутку проведать" и оставшаяся на третий день, счищала кожицу с картофелины длинной спиралью, я перебирала гречку, а мама, прислонившись к плите, помешивала большую кастрюлю, а её взгляд был устремлен куда-то далеко. В прошлое или будущее, где дочери не плакали ночью в подушку.

Мие было поручено натереть чеснок, но куда больше её интересовал смартфон.

— Соня-я, — неожиданно протянула она. — У тебя этот твой блог... он книжный всё-таки или теперь дневник душевных страданий? Тут столько про предательство, что аж модным стал.

Сковорода громко звякнула о раковину. Мама с усталым раздражением на лице обернулась к младшей дочери.

— Мия, хватит! Зачем ты лезешь к сестре?

Я закрыла глаза на секунду. Мне не хотелось ни ссор, ни защиты. Мне хотелось, чтобы все просто об этом не говорили.

— Всё нормально, мам, — тихо сказала я, сжимая в пальцах горсть гречки. — Не надо.

— Ну просто же шутка, — пробурчала мелкая, флегматично пожав плечами.

— Займись-ка лучше делом, — холодно произнесла Эля, вручая Мие нож и другую картошку.

На кухне снова воцарилась тишина, но теперь она стала колючей и наэлектризованной. Я чувствовала на себе взгляд младшей сестры, аж кожей ощущая, как её неудовлетворенное любопытство искало новую лазейку.

— Ну а что такого? — невинно произнесла Мия. — Я глянула, реально подписчиков прибавилось. Все любят страдания. Жалость и разбитое сердце — тоже хороший контент, поэтому так активно и читают.

Я открыла рот, чтобы огрызнуться и сказать что-то ядовитое, отвоевав себе кусочек пространства. Но слова застряли в горле. Потому что в её едком вопросе, как ни парадоксально, мелькнул ответ.

Вспышка.

Читают.

Меня кто-то читает.

Все эти годы.

Пусть немного, пусть всего несколько сотен человек, но они были. Они оставляли комментарии, спорили, советовали книги. Им было интересно. Кому-то, помимо Эли, папы... Маши и Бена. Совершенно посторонним людям был важен мой взгляд на "Анну Каренину" или мои мысли о Набокове.