— И что? Довольна? — вырвались ядовитые и острые слова. Я сама слышала, как они резали, но не могла остановиться. — Сделала из меня дуру... которой что-то досталось после тебя.

Лицо Маши исказилось от шока и непонимания.

— Что?! Да что ты такое говоришь?!

— Разве нет? Бен прав, всё дело в тебе. В моей реакции на тебя. Потому что ты всегда лучше. Во всём. Всегда.

— Соня... — в её голосе послышались слёзы, но меня это уже не останавливало.

Годами копившаяся неуверенность, ревность и боль вырвались наружу грязным потоком.

— Друзья? Все твои! Наша компания? Полностью твоя! Повышение на работе? Твоё! Собственная квартира? У тебя! Ты всегда в центре, всегда сияешь, а я... твоя неудачливая подружка, которой после тебя...

— ЗАМОЛЧИ! — вдруг крикнула Маша, закрыв лицо руками, будто защищаясь от удара. — Просто замолчи!

Я захлопнула рот, сама ошеломленная тем, что вырвалось наружу. Эти гадкие мысли, которые я сама в себе подавляла, оказались произнесены вслух.

Маша медленно опустила руки. Она смотрела на меня не с обидой, а с каким-то странным и горьким пониманием, словно пазл, наконец, сложился.

— Ты... Я не верю, что ты это сейчас сказала, — прошептала она.

— Я сама не верю, Маш, — я устало опустилась обратно на диван, почувствовав, как задрожали колени. — Но раз сказала... Значит, оно во мне есть. Но скажи... Разве это неправда?

Она тяжело вздохнула, провела рукой по лицу, смахнув слезы, и выпрямилась. Её взгляд стал твердым и почти вызывающим.

— Хорошо. Допустим, всё это правда. Но скажи, разве я этого недостойна? Разве я не заслужила друзей? Не заработала свою работу? Пережив всё то, что пережила?

— А я? — мой вопрос прозвучал жалко и глухо. — Разве я недостойна чего-то своего?

— При чем тут ты сейчас? — голос Маши зазвенел от возмущения.

— При чем тут я?! — я снова вскочила. — Конечно, ты же луч...

— ЗАТКНИСЬ, СОНЯ! — её крик был таким громким и отчаянным, что я послушно замолчала.

Впервые за долгие годы нашей дружбы Маша кричала на меня.

Мы стояли друг напротив друга, как два врага на поле боя.

— Дай мне сказать. Всего две минуты, — шмыгнув носом, тем не менее, задрав его, сказала Маша.

Я молча кивнула, скрестив руки на груди в защитном жесте.

— Ты живешь и не понимаешь, какая ты счастливая. Злишься на маму, которая якобы тебя слишком опекает, — вдруг тихо и устало сказала девушка. — Но это семья. У тебя есть семья. Настоящая. Которая тебя любит, поддерживает, на которую ты можешь опереться. Тебе не надо было в восемнадцать лет рвать жопу на двух работах, что поступить. Тебе не надо было унижаться и оббивать пороги администрации, чтобы тебя повысили, потому что иначе у тебя тупо не будет денег на еду.

Она сделала шаг, потом другой, нервно прохаживаясь по моей гостиной, и на мгновение отвернулась. В свете торшера я увидела, как по её щекам катились слёзы. Моё сердце сжалось от стыда.

Она обернулась ко мне снова, и её лицо было серьёзным и печальным.

— Квартира. Да, у меня есть квартира. Ты знаешь, откуда она у меня? Это "отступные" моего родного отца. Так сказать, держи и отвали. Ты думаешь, я этого хотела? Ты думаешь, это делает меня счастливой?

— Маш... — я попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Ты не видишь и не понимаешь, что я тебе завидую, — она выдохнула это признание, и оно повисло в воздухе. — За всю эту твою... нормальность. Твою семью. Твою уверенность в том, что тебя любят просто так. А вместо этого ты... — её голос снова дрогнул, и она не смогла договорить.

Она просто заплакала.

Тихо, по-взрослому, без надрыва, закрыв лицо руками.

А я стояла напротив и не находила в себе ни сил, ни желания подойти и утешить её.

Что я могла сказать? "Прости, но я тебя не прощаю"?

Мы обе были ранены, обе предали и были преданы, и пропасть между нами казалась теперь непроходимой.

Слёзы беззвучно текли по щекам девушки, оставляя тёмные дорожки на идеальном макияже. Она выглядела не яркой, неуязвимой Машей, а потерянным и несчастным ребёнком. И в этом образе было что-то такое хрупкое и настоящее, от чего в моём собственном разбитом сердце что-то болезненно дрогнуло.

Она смотрела на меня сквозь пелену слёз, словно ожидая чего-то — слова, жеста, знака. Какого-то намёка на то, что мост между нами не обрублен окончательно. Но я молчала. Я была пуста. Во мне не осталось ни сил для прощения, ни злости для новых упрёков. Только тяжёлая и холодная усталость, в которой тонуло всё.

Маша, видимо, прочитала это молчание, как окончательный приговор. Она медленно, почти машинально, кивнула, словно отвечая на какой-то свой внутренний вопрос. Потом вытерла лицо тыльной стороной ладони, смазав тушь.

— Ладно, — прошептала она хрипло, избегая моего взгляда. — Я... я пойду.

Она больше ничего не добавила. Просто развернулась и тихо вышла в подъезд, притворив за собой дверь. Я не слышала её шагов на лестничной клетке, то ли она ушла совсем бесшумно, то ли гул в моих ушах заглушил всё.

Я осталась сидеть в гробовой тишине своей квартиры.

Одна.

Солнечный луч, упёршийся в щель между шторами, разрезал комнату пополам. Он лежал на полу, как и всё остальное.

Я не вставала с кровати целый день. Не видела в этом смысла. Воскресенье растекалось по квартире тягучей и липкой апатией. Мысли были похожи на разбитое стекло: много осколков, больно трогать, а сложить обратно в цельную картину невозможно. Тело ныло, будто после долгой болезни.

Я пыталась читать. Слова прыгали перед глазами, не складываясь в предложения. Включила сериал, но герои говорили на непонятном языке, а их проблемы казались смешными и выдуманными. Даже чай имел вкус лишь горячей воды.

С ужасом я вспоминала свои вчерашние слова. Они вышли из самого тёмного, самого больного уголка моей души, о существовании которого я даже не подозревала. Я ранила Машу намеренно, желая причинить боль, равную своей. И преуспела.

Чувство вины подкатило к горлу. Оно боролось с ещё живой обидой, и это противоборство разрывало меня изнутри.

Телефон на тумбочке завибрировал. Одно сообщение. Потом второе. Третье.

Я уставилась в потолок, пытаясь игнорировать. Но вибрация была навязчивой и буравила тишину, в которой я пыталась утонуть.

Сердце вдруг заколотилось с немой и панической надеждой. А вдруг это он? Вдруг он напишет что-то, что перевернёт всё? Какое-то объяснение, которое всё исправит?

Я сжала зубы и потянулась к телефону.

Нет, это было невозможно.

Экран ослепил глаза.

Палец дрогнул.

Я открыла чат.

Агата скинула несколько селфи с отпуска, которые ничем не отличались от предыдущих. Девушка, щурясь от солнца, прижималась щекой к Глебу. Они сидели на террасе какого-то ресторана, а перед ними стояли бокалы.

"Ой, сорян, фотки не прогрузились ещё со вчерашнего дня", — гласила подпись девушки.

Это было просто смешно.

Больше не было сил. Не было сил на злость, на ненависть, на анализ. Была только всепоглощающая усталость.

Я зашла в настройки чата. Кнопка "Покинуть группу" замаячила предупреждающим красным цветом. Раньше я бы колебалась. Боялась бы обидеть, показаться невежливой или создать лишнюю драму.

Сейчас я просто нажала на неё.

"Вы уверены, что хотите покинуть группу?"

Я была уверена.

Экран на секунду погас, потом загорелся вновь. Чата больше не существовало. Тишина в комнате стала абсолютной и окончательной. Я отключила вибрацию, перевернула телефон экраном вниз и откинула его от себя.

Я словно стала книгой, которую прочитали. На которой поставили кляксу и отшвырнули в угол. Переплёт треснул, а страницы помялись.

Солнечный луч медленно полз по стене, отмечая бессмысленное течение времени. В голове не было мыслей. Только обрывки фраз, обжигающих воспоминаний, чувство стыда и гнетущее ощущение собственной наивности.