Я отвернулась от окна, и взгляд упал на раскрытую книгу и упёрся в строчку:

"Быть — не значит участвовать. Участвовать — не значит быть".

Что-то во мне дрогнуло. Сжалось в комок и забилось. Я участвовала. Участвовала в этих встречах, в этих взглядах, в этой чужой игре. Но была ли я? Или я лишь играла роль, которую мне отвели?

Я встала с кровати, босая, села за стол, где ещё вчера вечером сидел он, и откинула крышку ноутбука.

Пальцы сами потянулся к клавишам.

Мне не нужно было придумывать. Мне нужно было выдохнуть эту боль, превратить её во что-то иное. Облечь в слова, чтобы она перестала быть просто болью, а стала опытом. Пусть горьким.

"Иногда мир даёт трещину. Не громоподобный раскат, возвещающий конец света, а тихий, почти вежливый щелчок. Звук лопающейся нити, на которую было нанизано ожерелье твоей реальности. И ты замираешь, затаив дыхание, наблюдая, как бусины, одна за другой, отскакивают и катятся в темноту, под диван, в щели между половицами. Исчезают безвозвратно.

Ты пытаешься их собрать. Ползаешь на коленях, зажигаешь фонарик в телефоне, ищешь. Но находишь лишь осколки. И ты понимаешь, что собрать обратно уже невозможно. Картина мира, такая цельная и прочная ещё вчера, рассыпалась. И теперь ты вынуждена иметь дело не с ней, а с этими осколками. Каждый из них по-прежнему прекрасен и ярок, каждый хранит память о целом. Но собранные вместе, они уже не сложатся в прежний узор. Они сложатся в новый. Жесткий, колющий, режущий. Реалистичный.

И стоит ли его собирать? Или нужно смести всё в совок и выбросить в окно, чтобы солнце играло в них, как в дожде?

Я не знаю.

Пока я просто сижу на полу среди этого беспорядка и разглядываю каждый осколок по отдельности. Этот — предательство. Этот — моя собственная глупость. Этот — слепая вера в чужой сценарий. Этот — страх оказаться недостаточно яркой, чтобы быть любимой.

Литература учит нас, что катарсис — это очищение страданием. Но она умалчивает, что перед катарсисом приходится долго и мучительно подметать пол. И нет никакой гарантии, что ты не порежешься.

Сегодня я не даю советов. Не анализирую классиков. Сегодня я просто делюсь с вами тишиной после щелчка. И осколками. Может быть, в вашей тишине они откликнутся? А может быть, вы уже научились собирать из них новые мозаики — более прочные и правдивые, чем прежние хрустальные безделушки.

Я очень на это надеюсь".

Сохранить.

Отправить.

Я закрыла крышку ноутбука и, наконец, заплакала.

Прошла неделя. Семь дней густой и давящей тишины. Я ходила на работу, разговаривала с Элей, даже написала новый выпуск для блога — о "Преступлении и наказании" и о муках совести. Ирония судьбы не осталась мной незамеченной. Но всё это было будто через толстое стекло: я видела и слышала мир, но не чувствовала его.

Я должна была это сделать.

Сердце бешено колотилось, когда я стояла у двери квартиры Маши, а палец замер над звонком. Я боялась, что она не откроет. А ещё больше я боялась, что она откроет.

Дверь отворилась резко, будто девушка стояла за ней в ожидании. Она была без макияжа, в старых спортивных штанах и растянутой футболке. Волосы были собраны в небрежный пучок, а в глазах зияла пустота.

— Привет, — тихо сказала я.

— Соня, — произнесла Маша ровно, без эмоций.

— Можно? Я ненадолго, — мой голос прозвучал сипло.

Она молча отступила, пропуская меня внутрь. В квартире было непривычно тихо и пусто. Ни музыки, ни голосов из телевизора. Пахло кофе и одиночеством.

Я остановилась посреди гостиной, не зная, что делать с руками.

— Я пришла извиниться, — выдохнула я, с трудом поднимая на неё глаза. — За те слова. То, что сказала тогда... Это было... ужасно. Низко. И неправда.

Маша медленно кивнула, переведя взгляд на окно.

— Ладно.

— Нет, не ладно! — голос мой дрогнул. — Я не имела права так говорить. Ты заслужила всё, что у тебя есть. Друзей, работу... Всё, что у тебя есть. И я знаю, как ты за это боролась. Мне очень-очень-очень стыдно. Я не хотела тебя так ранить. Я просто...

Воцарилась тишина, нарушаемая только гудением холодильника на кухне. Маша медленно подошла к дивану и села, обхватив колени. Она выглядела уставшей до самого дна.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Что пришла и сказала это.

Я кивнула, почувствовав, как ком в горле немного рассасывается. Но облегчения не наступало.

— Ты сможешь простить меня? — хрипло спросила я.

— А ты сможешь простить меня? — девушка перевела на меня взгляд.

Я промолчала. Потому что не знала ответа на это вопрос.

— Ты была права, — добавила она, глядя в окно. — Я... Мы... отняли у тебя право выбора. И за это мне тоже стыдно. Я думала, что защищаю тебя от лишней боли. А на самом деле... я защищала себя. От твоего осуждения. От того, что ты посмотришь на меня именно так, как в итоге посмотрела.

В её словах не было оправдания, а лишь констатация горького факта. И в этом была своя честность, которая ранила сильнее, чем ложь.

— Я не знаю, как это теперь исправить, Сонь, — голос Маши дрогнул. — Я могу сто раз сказать, что это ничего не значило. Что это была глупость. Просто тупая ошибка. Но для тебя это будет звучать, как оправдание. Ущерб нанесён.

Я кивнула, потому что понимала каждое её слово.

Я стояла здесь, я принесла извинения, я видела боль Маши... но внутри всё ещё ныла свежая рана от предательства. Извинение не стирало факт. Оно лишь убирало сверху слой грязи, обнажая сам шрам. Чистый, но оттого не менее заметный.

— Я тоже не знаю, как, — честно призналась я. — Сейчас... сейчас я не могу тебе доверять. И не могу ему. А без этого...

— Без этого мы не подруги, — закончила она за меня, и её глаза блеснули от навернувшихся слёз. Она смахнула их тыльной стороной ладони сердитым движением. — А просто две девушки, которые когда-то многое значили друг для друга.

От этих слов стало физически больно.

— Я очень сожалею. О том, что сказала, — повторила я. — И... и что я ценю всё, что было до этого. Всё хорошее.

На её губах дрогнула тень чего-то, что могло бы стать улыбкой, но не стало.

— Я тоже.

— Мне нужно идти, — сказала я, почувствовав, как снова накатились слёзы.

Ещё один тягостный момент молчания.

— Береги себя, Соня.

— И ты, Маш.

Спускаясь по лестнице, я плакала.

Да, я извинилась и была услышана, но наша с Машей безоблачная дружба осталась там, в прошлом, вместе с наивной Соней, которая по глупости верила, что её мир прочен и нерушим.

Запечённой уткой с яблоками пахло на всю квартиру, да и стол ломился от пиршеств.

Костик, приглашённый Элей на "официальное знакомство", нервно ёрзал на стуле рядом со мной. Его пальцы барабанили по коленке, а взгляд скользил по стенам, будто он искал запасной выход. Тактика, в общем-то, верная.

— Ну, мам, пап. Официально представляю, — голос Эли прозвучал нарочито бодро. — Мой парень. Костя.

Мама всплеснула руками с такой пронзительной радостью, будто он только что опустился перед ней на одно колено с бархатной коробочкой.

— Наконец-то! Очень приятно, Костя! А то Эля от нас всё своего жениха прячет!

Папа лишь кивнул, но его улыбка была самой что ни на есть настоящей. Тёплой и одобрительной.

— Мама, он не жених пока, — поправила Эля, но мама уже не слушала, впившись в Костю взглядом следователя.

— Ну рассказывай, Костя, кем работаешь? Чем занимаешься? Мия, принеси-ка ещё два стакана, — скомандовала она, не отрывая глаз от гостя.

— Ма-ам, — взвыла младшая, не отрываясь от телефона.

— Быстро.

Со стоном Мия отползла в кухню.

— Фриланс. Уж понемногу... заказы беру, как графический дизайнер, — начал Костя, подбирая слова. — А так пока доучиваюсь в магистратуре...