Мы вышли к маленькому пруду. Вода была тёмной, почти чёрной, и в ней отражались дрожащие звёзды. Я постояла несколько секунд, глядя на воду, потом опустилась на старую деревянную скамейку. Бен сел рядом снова принялся щёлкать зажигалкой. Я молча смотрела, как маленький огонёк вспыхивал и гас, подчиняясь его ритму. В этом было что-то медитативное — монотонность движений, тихий звук металла, игра света и тени на его руках. Мы сидели в молчании, и я чувствовала себя удивительно спокойно. Тревога улеглась, уступив место тёплому и радостному ожиданию.

Я протянула руку.

Он также без слов вложил в мою ладонь ещё тёплую от его прикосновения зажигалку.

Мои пальцы дрожали, но уже не от страха. Несколько раз кремень высекал искру, но огня не было. Я не сдавалась, и, наконец, крошечное пламя упрямо вспыхнуло, осветив наши лица. Мы одновременно тихо хмыкнули.

— Почему ты не на картинге? — спросила я, гася огонь.

В темноте я увидела, как он лишь пожал плечами.

— И что ты сказал ребятам?

Он лишь молча улыбнулся, и я невольно растянула губы в ответ. Видимо, он просто... ни слова не сказав, ушёл?

Эта его способность — общаться молчаливыми поступками — в какой-то степени даже восхищала.

Я вернула ему зажигалку.

Не знаю, сколько мы так сидели.

Может, минут пятнадцать, может, тридцать, может, целый час. Время потеряло смысл. Молчание не тяготило, а, наоборот, создавало какой-то общий ритм, в котором щелчки зажигалки сливались с тихим плеском воды. Бен, кажется, даже забыл, зачем начал это делать: его движения стали медленными, почти механическими. А я смотрела, как отблески огня скользят по его сильным, красивым пальцам, и думала, что некоторые вещи действительно не требовали слов.

Где-то в камышах крякнула утка, и звук, словно по воде, разошёлся кругами по тишине между нами.

— Пойдём? — наконец, спросила я, не потому, что надо было говорить, а просто чтобы услышать свой голос в темноте.

— Пойдём, — хрипло ответил Бен.

Мы почти подошли к усадебному дому, когда я остановилась возле фонтанчика с питьевой водой. Его старинный бронзовый кран был отполирован до блеска тысячами прикосновений.

— Подожди секунду, — сказала я, наклоняясь к изогнутому носику.

На кране была круглая ручка с выгравированными узорами. Я покрутила её: сначала туго, потом с лёгким скрипом вода хлынула тонкой струйкой. Холодная, прозрачная, с едва уловимым металлическим привкусом старых труб. Я сложила ладони лодочкой и поймала несколько глотков.

— Нужна помощь? — вдруг спросил Бен.

Вода фонтаном брызнула из моего рта. Я расхохоталась так громко, что эхо разнеслось по всему спящему парку. Когда я смогла открыть глаза, я увидела невероятное: Бен смеялся. По-настоящему. Его глаза сузились, на щеках проступили ямочки, а низкий, грудной смех оказался самым прекрасным звуком, что я слышала за всю свою жизнь.

— Ты что, только что пошутил? — выдохнула я, всё ещё давясь смехом.

— На большее не надейся. Лимит, — по-прежнему улыбаясь, сказал Бен.

Я дёрнула ручку вправо, и вода с хрипом оборвалась. Смех постепенно стих, и тишина снова накрыла нас, но теперь в ней чувствовалось что-то другое.

Воздух между нами вдруг стал гуще.

— Идём? — тихо спросил он, кивнув в сторону дома.

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Моё сердце колотилось где-то в горле, предвкушая то, что могло случиться. То, чего я боялась и желала больше всего на свете. И в этом ожидании больше не было страха.

Лишь жгучее, всепоглощающее любопытство и надежда.

Дверь в нашу с Машей комнату закрылась за мной с тихим щелчком.

Я прислонилась к прохладной деревянной поверхности, пытаясь перевести дух.

"Доброй ночи", — прозвучал мой собственный и неестественно высокий голос у меня в голове. Его сдержанный кивок в ответ казался теперь целой поэмой, полной скрытого смысла.

Маши в комнате ещё не было. Тишина давила, была слишком громкой после того, что произошло — и того, что могло произойти. Мы были одни. Нас разделяла лишь тонкая стена и этот злополучный общий балкон.

Меня будто магнитом потянуло к стеклянной двери. Я медленно, почти на цыпочках, подошла к ней и прикоснулась пальцами к холодному стеклу, за которым лежала утопающая в сумраке терраса балкона. Рука сама коснулась дверной ручки. Лёгкий скрип показался мне оглушительным в ночной тишине. Я сделала шаг на прохладную плитку балкона и вдохнула ночной воздух, пахнущий хвоей и влажной землёй. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Я зажмурилась, собираясь с духом, и в этот момент створка соседней двери бесшумно отъехала в сторону.

В проёме, сливаясь с тенью, стоял он. Бен.

Его высокая фигура казалась ещё более монументальной в полумраке, а белая рубашка мерцала призрачным светом. Он не двигался, просто смотрел. Его взгляд, казалось, прожигал меня насквозь, лишая остатков воли и разума.

Первый шаг сделала я. Неуверенный, дрожащий, будто по канату над пропастью. Он не шелохнулся, дав мне возможность отступить. Но я сделала ещё один. И услышала его прерывистое дыхание.

Я протянула руку, и мои пальцы коснулись его ладони.

— Я.., — я не придумала, что говорить.

Но этого и не потребовалось.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей кисти с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание. Он притянул меня к себе одним мощным, но точным движением, и мир сузился до пространства между его телом и моим.

Его губы накрыли мои внезапно, но не грубо, будто он давно отмерял это расстояние и, наконец, решился. Первое прикосновение было обжигающе тёплым, вопрошающим. Последняя проверка, последний шанс отступить. Но когда мои веки сомкнулись, а тело само собой прогнулось навстречу, когда я не отстранилась, а, наоборот, схватила его за складки рубашки, его дыхание стало глубже, а руки твёрже.

Это не было стремительным штурмом. Это было медленное, невероятно сладостное погружение. Его губы двигались властно, но нежно, заставляя меня отвечать тем же. Он отпустил мою руку, и его ладони скользнули по моим бокам к спине, прижимая меня так плотно, что я чувствовала каждый мускул его торса, каждое биение его сердца, совпадавшее по ритму с моим. Холод стеклянной двери упирался мне в спину, но я не чувствовала ничего, кроме жара, разливавшегося из самого моего нутра.

Я чувствовала, как он дрожал. Или это дрожала я? Сердце колотилось так, будто хотело вырваться.

Одной рукой он опёрся о стекло рядом с моей головой, другой вцепился в мои волосы, слегка откинув её назад. Поцелуй углубился, стал нетерпеливым. Я ответила на его язык робким движением своего, и он в ответ тихо и сдавленно простонал, что прозвучало громче любого признания.

Мои руки сами собой обвили его шею, пальцы вцепились в тёмные волосы. Я тонула в нём, в его дыхании, в его запахе. Мир перевернулся, сошёл с оси, и единственной точкой опоры в этой вращающейся вселенной были его губы и его твёрдые и уверенные руки на моей спине.

Но вдруг — резкий вдох, и он оторвался. Его лоб упёрся в мой, веки были тяжело прикрыты, а дыхание срывалось на хрипы.

— Стой... — его голос прозвучал почти чужим. — Надо... остановиться.

Мой мозг отказался понимать слова. Я лишь бессмысленно уставилась на его губы.

— Что? — выдохнула я, сама не узнавая свой хриплый шёпот.

Он всё ещё держал меня, но его пальцы теперь сжимали мою талию не для того, чтобы притянуть ближе, а чтобы удержать на расстоянии.

— Не насовсем, — прошептал он. Его грудь тяжело вздымалась. — Но сейчас.

Почему?

Вопрос вертелся на языке, но я не могла его выговорить. Я видела его лицо — исступлённое, напряжённое, борющееся само с собой.

Бен сделал шаг назад.

Глаза привыкли к темноте, и теперь я жадно изучала различимые в полумраке широкие плечи, шею и грудь, которые умудрилась потрогать.

Почему?

Послышался щелчок входной двери и голос Захара: