— Нет.

Простое, оголенное слово. Без оправданий.

— Нет?! — слёзы хлынули ручьем. Я смахнула их тыльной стороной ладони, но они текли снова и снова. — Дай угадаю. Не говорили, чтобы не было вот этой вот ситуации? — я с силой ткнула пальцем в пространство между нами.

Он сделал шаг ко мне, один-единственный, крошечный шаг. Инстинктивно, как от ядовитой змеи, я отпрянула, вжавшись в стену.

— Не подходи! Никогда больше не подходи ко мне!

Он замер. На его лице я увидела не только вину, но и отчаяние.

— Если бы я тебе сказал, ты вообще стала бы со мной разговаривать? — в его голосе, сквозь усталость, прорвалось раздражение.

— Даже! Не смей! Злиться! — мой палец задрожал, указав на него. — Ты не имеешь на это никакого права!

— Тогда ответь на мой вопрос, Соня! — его голос снова повысился, но теперь в нём слышались не злость, а та же самая беспомощность, что терзала и меня. — Стала бы?

Я замолчала.

Ни за что. Никогда. Не после Маши. И он знал это. Он читал меня, как открытую книгу.

— Это не имеет значения, — выдохнула я, сдаваясь. — Вы оба солгали мне. И когда же... решили не говорить?

— Сначала я был уверен, что ты знаешь, — его плечи снова безнадёжно опустились. Казалось, он постарел лет на пять. — Маша такая... открытая. Я даже не предположил, что она об этом промолчит, и держал дистанцию. Потом, когда... ты сама проявила интерес, решил, что ты готова об этом не вспоминать. Когда понял, что ты не знаешь, то...

Он замолчал, и я закончила за него ледяным голосом:

— ...стало поздно. И ты решил, что лучше не говорить никогда.

Он молча кивнул.

Горькая, истерическая усмешка вырвалась у меня из груди.

— Просто замечательно.

— Соня, прости. Я не хотел причинять тебе боль. Никогда, — он смотрел на меня, и его глаза умоляли, просили, молили о понимании.

— Но мне больно, — прошептала я, и это была чистая правда, выжженная в самой душе.

— Я знаю. И мне жаль.

В тусклом свете уличного фонаря я увидела, как задрожал его подбородок. Эта его уязвимость была самым страшным испытанием. Она тянула меня к нему, а разум кричал, что это ловушка.

— У меня... есть еще шанс? — он произнес это так тихо, что я почти не расслышала.

— Нет, — я покачала головой, и слёзы снова брызнули из глаз. — Вы оба меня предали, и я...

— Тебя никто не предавал, — он снова вспыхнул, отчаянно пытаясь защитить то, что уже было растоптано.

— Вы оба молчали! У вас были недели, чтобы сказать мне правду! Но вы...

— Сказали бы мы тебе, и что? — сухо процедил парень.

— Как ты смеешь мне такое говорить?

— И мы должны были тебе сказать?! — неожиданно взорвался парень, и его голос грохнул о стены переулка. — И как бы ты это воприняла?! Ты, которая с первого дня сравниваешь себя с Машей и какого-то чёрта считаешь себя хуже!

— Не кричи на меня! — всхлипнула я, съёжившись.

Он послушно замолк, сглотнув ком. Его грудь тяжело вздымалась.

— Не звони мне. Не пиши. Не ищи встреч. Я... — я вытерла лицо, пытаясь взять себя в руки. — Я не могу видеть вас обоих, зная, что вы...

Он смотрел на меня, и в его глазах стояла такая бездонная и вселенская грусть, что я почувствовала головокружение. В этот момент он казался не тем сильным, непробиваемым Беном, а потерянным мальчиком, который понимает, что натворил что-то непоправимое.

— И даже не смей говорить, что вы молчали ради меня, — прошипела я, находя в себе последние силы быть жестокой. — Вы молчали ради себя. Ради своего удобства. Ради этой вашей... трусливой, комфортной лжи. И только из-за этого... только из-за этого я тебя никогда не прощу.

Он замер, и по его лицу пробежала тень. Казалось, эти слова добили его окончательно. Он просто стоял и смотрел на меня.

— Уходи, — выдохнула я, отворачиваясь. Смотреть на него было невыносимо.

— Я не могу оставить тебя здесь одну, — пусто произнёс он.

— Я хочу остаться одна.

— Пожалуйста. Я... я просто отвезу и уйду. Обещаю, — в его голосе снова послышалась та самая, привычная забота, которая сводила меня с ума.

Оттолкнувшись от стены, я прошла мимо него, не взглянув, и вышла на освещенную улицу. Я не забрала даже телефон из ресторана, не говоря уже даже про куртку.

Я разрешила себе в последний сесть в серый Volvo. Мы поехали ко мне домой по знакомым улицам, на которых по очереди слушали наши любимые песни.

И всё это была ложь.

Ложь.

Ложь.

Я вышла из машины и ушла, не оборачиваясь, пытаясь сберечь последние силы, чтобы не упасть на асфальт в истерике. Я не слышала ничего. Ни смеха в квартире на первом этаже, ни стрекота кузнечиков, ни отдалённого гула машин.

Лишь звон разбитого сердца.

Я сидела на холодном кафельном полу в подъезде, прислонившись к двери. Колени были подтянуты к подбородку, а руки бессильно обвисли. Изумрудное платье, такое нарядное и желанное ещё несколько часов назад, теперь казалось гротескным костюмом клоуна на моих плечах.

Ключей от квартиры остались в той самой сумке, в том самом ресторане, в той самой жизни, которая разбилась вдребезги час назад. Я не могла позвонить Эле, не могла вызвать слесаря, не могла пойти к соседями. У меня не было ни телефона, ни денег, ни желания и сил объяснять что-либо.

Внутри не было ни злости, ни горя. Только густая и бездонная пустота, как после взрыва, когда отзвучали последние обломки и воцарились оглушающая тишина.

Кто я?

Что будет дальше?

Мысли были вязкими и медленными, словно я плыла под водой.

Тихий скрип открывающейся подъездной нарушил тишину. Я инстинктивно вжалась в стену, желая стать невидимкой. По ступенькам кто-то быстро поднимался. Я увидела знакомую русую макушку, мелькнувшую в проёме между пролетами.

Маша.

Заметив меня, она резко остановилась, будто наткнулась на призрак. Наверное, зрелище было действительно жалким: растрепанная и заплаканная, я сидела на грязном полу в собственном подъезде.

— Я... я принесла твою сумку, — её голос прозвучал неестественно тихо и приглушённо.

Она протянула мне её, словно предлагая милостыню. Я молча взяла её, не поднимая глаз.

— Спасибо, — прохрипела я.

Тело затекло и не слушалось, когда я попыталась встать. Маша сделала шаг вперёд и протянула руку, чтобы помочь. Я резко отшатнулась, как от прикосновения раскалённого железа. Её лицо дрогнуло, на нём мелькнула боль, но я заставила себя не обращать на это внимания.

Моя собственная боль была сильнее.

— Мы можем поговорить? — она спросила так, будто боялась ответа.

Что оставалось делать? Кричать, чтобы она ушла? Я была слишком опустошена даже для этого.

— Да, заходи, — бросила я через плечо, с трудом вставив ключ в замочную скважину.

Я вошла в квартиру, и, не снимая туфель, плюхнулась на диван в гостиной, уставившись в одну точку на стене. Маша робко последовала за мной, остановившись на пороге, словно непрошеная гостья.

— Соня... Прости. Пожалуйста, — это прозвучало как заученная молитва.

Я промолчала. Что я могла сказать? "Всё в порядке"? Ничего не было в порядке.

— Ты такой ранимый человек, и... Это была моя идея. Не говорить, — выдохнула она, взвалив всю вину на себя.

И это меня добило. Эта ложь во спасение, эта попытка казаться благородной.

— Какая разница, чья идея, Маш! — голос сорвался, наконец, прорывая плотину апатии. — Вы не сказали! Оба!

— И что бы это поменяло? — тихо спросила она.

— ВСЁ! — я вскочила с дивана. — Вы решили за меня! Вы отняли у меня право выбора! Право решать, что для меня важно, а что — нет!

— Это было моё решение, не Бена, — упрямо повторила девушка, как будто это что-то меняло.

— О, господи, Маша, не неси чушь! — я заломила руки. — Он взрослый человек, а не мальчишка! Он мог сказать! Но предпочёл удобную ложь!

— Потому что мы знали, что ты так отреагируешь! — выпалила она.